Соперница. Сценарий полнометражного художественного фильма

Зира Наурзбаева

По одноименному рассказу

Өнерді сор ғана көтереді /

Лишь горемыка может вынести искусство

Казахская пословица

 

 

***

 

Середина 90-х годов. Фольклорный кабинет Алматинской консерватории, место, где хранятся и обрабатываются результаты фольклорных экспедиций.  Советских еще времен конторская мебель и оборудование: сейф в углу у окна, шкафы для бумаг вдоль одной из стен, стулья, два письменных стола, электрическая пишущая машинка «Ятрань». В шкафах пронумерованные папки для бумаг, коробки с магнитофонными бобинами. Штора на окне завязана в узел и заброшена на шкаф. Окно открыто, вечереет.

 

Аджигерей – мужчина-казах лет сорока, плотного телосложения, с большой круглой головой, лопоухий, с проседью на висках, с широкими плечами и большими руками труженика. В его облике есть что-то детское  – то ли пропорции тела, то ли круглый коротко стриженный затылок без складок, то ли несколько наивное выражение лица. Его природная смуглота от затворнической жизни стала серой. У него прямые мускулистые ноги, но косолапая неторопливая походка всадника. Рукава клетчатой рубашки завернуты до локтя.

 

Он сидит за одним из письменных столов. Перед ним дряхлый катушечный магнитофон, коробка от бобины, куча мелких обрезков ленты, ножницы и клей. Он прослушивает старую дребезжащую запись кюя, лента постоянно рвется, он снимает бобину, подклеивает ленту и запускает вновь, лента опять рвется, он опять клеит. Закончив  один кюй, он качает головой, снимает бобину и кладет ее в коробку, выключает магнитофон и ставит его на сейф. Достает с нижней полки шкафа из картонной коробки и кладет на стол старые массивные струбцины, рубанок, ножовку, полукруглое долото, молоток, прямоугольный сверток размером 40х20х5 см, завернутый в пожелтевшую от времени газету и поверх газеты обмотанный скотчем.

 

Насвистывая песню, Аджигерей сгибает пополам кусок заворачивающегося в рулон ватмана, ставит на края первые подвернувшиеся под руку вещи, шариковой ручкой и линейкой рисует пятиугольник, чуть сдвигает некоторые линии, вырезает и разворачивает. Это лекало корпуса будущей домбры. Разрезает скотч и газету на свертке, достает из него  прямоугольный кусок дерева. Несколько раз проводит рубанком по верхней поверхности, выравнивая ее, накладывает на дерево лекало и обводит  ручкой. Ручка плохо пишет на дереве, он берет карандаш. Закреплят струбцину прямо перед собой, несколько раз с усилием толкает ее, снимает и закрепляет над тумбой письменного стола, еще раз проверяет устойчивость, удовлетворенно хмыкает, закрепляет дерево в струбцине и начинает пилить ножовкой по контуру. Зажигает лампочку под потолком, т.к. за окном совсем стемнело. Проходится еще раз рубанком со всех сторон заготовки, стряхивает стружку. Закончив эту работу, он вновь берет в руки карандаш и линейку, вычерчивает на дереве контуры стенок корпуса в полсантиметра боковые и по 2-3 сантиметра с торцов. После это начинает  выдалбливать корпус долотом и молотком, ориентируясь на вычерченные линии. Или вначале, проверив двери,  грубо высверливает корпус электродрелью со специальной насадкой, а потом уж доводит долотом.  Работа подходит к концу.

 

Опять же с нижней полки шкафа он достает  выщербленное эмалированное ведро, через двойные двустворчатые деревянные  двери, выкрашенные масляной краской, выходит из комнаты в темный широкий коридор консерватории. Он заходит в туалет, набирает в ведро воду, приносит в кабинет, погружает в воду заготовку, придав веса всплывающему дереву булыжником, оглядывается, куда бы пристороить ведро – в углу у сейфа, на верх шкафа, потом прячет ведро в шкаф, убирает туда же инструменты, вытаскивает из угла веник, подметает стол и пол, собирая остатки дерева и стружку на газету, запихивает мусор в урну. Достает электрочайник, заглядывает в него и подключает к розетке. Из ящика стола достает коричневый от вьевшейся заварки граненный стакан, чайную ложку,  сверток с пирожками, эмалированный заварочник со старой заваркой внутри,  стеклянную банку с сахаром, снимает с нее пластиковую крышку и садится пить чай. Закончив трапезу, выглянув из окна, выливает остаток заварки. Поколебавшись, достает из сейфа початую бутылку водки, наливает в стакан и быстро выпивает. Убирает все со стола и долго курит у окна, закрывает окно, освобождает второй письменный стол от бумаг, сдвигает столы. Потом с нижней полки другого шкафа достает и расстилает на столах тонкую корпешку, с вешалки-березки снимает старую черную куртку, сворачивает ее и кладет в головы постели, выключает свет, раздевается и ложится спать.

 

***

Аджигерей видит сон.  Рослый, с крупно вырезанными чертами лица старик-казах сидит в скромной комнатушке аульного саманного домика, на коленях у него домбра. Старик рассказывает:

– В старину жил мастер по имени Жумагул, он сделал из дерева волшебного крылатого  коня  и летал на нем по небу.  Однажды весть об этом чуде дошла до русского царя. Тот сказал: «Такой конь должен принадлежать только мне». Он отправил солдат во главе с офицером изловить и привести к нему коня. Этот кюй Байжигита изображает полет деревянного коня.

 

Старик играет на домбре, Аджигерей слушает его и плачет: «Ата, я устал, возьми меня с собой!» – «Потерпи, балам, я пришлю тебе подарок».

 

***

Аджигерей спит, слушает во сне музыку и плачет. В предрассветных сумерках обильные слезы стекают на грудь, по вискам на свернутую куртку под головой.

 

***

Зауреш – бледная, худенькая, просто одетая городская казашка лет 25-30 – подходит к главному входу в консерваторию. Через толпу галдящих студентов в холле, она подходит к русской бабушке-вахтерше, что-то спрашивает, та машет рукой, показывая дорогу. Зауреш  кивком благодарит ее и поднимается по лестнице. Идет по широкому коридору, с обеих сторон из-за двухстворчатых высоких дверей доносятся звуки репетиций. Она останавливается перед дверью с табличкой «Фольклорный кабинет», нерешительно стучится. Ответа нет. Постояв так немного, она решается и тянет дверь на себя. За ней обнаруживается еще одна дверь. Слышны звуки домбры, играющей кюй Таттимбета «Кокейкести». Она еще раз тихонько стучится и открывает вторую дверь, входит.

 

***

В той самой комнате сидит Аджигерей. Перед ним на обычной округлой домбре с тонким грифом и узорами на деке играет Мырзатай – студент консерватории, худой, с тонким нервным лицом, большими глазами, с красивыми длинными пальцами музыканта. Аджигерей перебивает его, кладя руку на гриф.

– Не так, не так. Дай сюда.

Он оглядывается на Зауреш, кивает ей:

– Присядьте, мы скоро закончим.

Беря домбру в руки, он играет фрагмент кюя:

– Ты играешь вот так. Это по нотам, правильно. Но старики это место играли вот так.

Он заносит руку над грифом, недоуменно смотрит на него, говорит возмущенно:

– Где, где лады, которые я тебе повязал?

Мырзатай смущенно оглядывается на Зауреш, потом говорит, потупившись:

– Ага, Вы же понимаете, это запрещено. Меня накажут, если увидят.

Аджигерей вздыхает, достает из стола большую катушку с черной дратвой, отрезает ножницами нитку, повязывает ее на гриф. Вновь играет фрагмент:

– Вот смотри, «Кокейкести» надо играть с этим четвертьтоновым ладом, с кашаган-перне. Слышишь разницу?

Мырзатай смущаясь отрицательно качает головой. Аджигерей вновь терпеливо повторяет.

– Вы играете вот так. А надо вот так. Слышишь?

Мырзатай молчит. Аджигерей оглядывается на Зауреш, но не выдерживает и продолжает говорить Мырзатаю:

– Ты броски кисти тренируешь, как я показывал?

Мырзатай мнется.

– Пойми, «Кокейкести» играют не пальцами, а бросками крови. Конечно, это надо с детства тренировать, но у тебя получится. Разрабатывай руку, не забывай это делать.

Аджигерей резко встряхивает кистью руки, как бы бросая ее вниз. Мырзатай повторяет за ним.

–  Чувствуешь, кончики пальцев тяжелеют, кровь к ним приливает? Чувствуешь?  Тренируйся. Ладно, что ты еще для экзамена готовишь?

– Казангап, «Шестнадцатилетняя Балжан».

Аджигерей удивленно и несколько недоверчиво переспрашивает:

– Ты взял для экзамена Казангапа? Молодец. Ну-ка сыграй.

Мырзатай быстро и блестяще играет, здесь он уверен в себе. Но Аджигерей опять кладет руку на гриф.

– Здесь не так, не так.

Он неуверенно берет домбру у Мырзатая, неуверенно начинает играть фрагмент.

– Я не могу показать, я этой школой не владею. Это как бы приглушенные рыдания. Пойми, Казангап – это не школа Курмангазы, это Сырдарьинская школа. Быстрота и напор здесь ненужны. Он много общался с туркменскими музыкантами, заимствовал. Ты же слышал туркменского бахчи на концерте.

Аджигерей издает гортанный, рыдающий звук и ребром ладони бьет себя по кадыку.

– Вот так. Короче, ты Сакена застал? Нет? А записи его слушаешь? Нет? Неужели педагоги вам не говорят?

Мырзатай молчит, все ниже опуская голову.  Аджигерей спрашивает:

– У тебя есть его записи ?

Мырзатай отрицательно качает головой. Аджигерей как-то обреченно говорит:

– Ладно, я тебе  перепишу. Надо слушать настоящих мастеров. Сотни, тысячи раз. Ладно, иди.

Подхватив  домбру и сумку Мырзатай уходит, напоследок бросив:

– Сау болыныз, агай.

 

***

Выйдя за дверь фольклорного кабинета, Мырзатай оглядывается, достает из кармана сумки маникюрные ножницы, убирает повязанный Аджигереем лад и быстро уходит по пустому коридору.

 

Мырзатай торопливо, на ходу поправляя аляповатый дешевый «казахский народный» костюм, входит в  зал, где на сцене уже расселись оркестранты в таких же костюмах. В зале сидит мужчина-европеец. Руководитель  оркестра Бижан – высокий ухоженный представительный мужчина средних лет в дорогом национальном костюме – говорит оркестрантам, показывая на  слушателей в зале.

Сегодня у нас на репетиции гость из Франции. Он отбирает участников для Фестиваля мировых музыкальных культур. Это для всех нас большая честь.

Мырзатай, извиняясь, прикладывает руку к груди, чуть кланяется  Бижану и усаживается на свое место. Бижан недовольно кивает, и репетиция продолжается. Оркестр исполняет слащавый и мелодраматичный современный кюй, автором которого является Бижан. Сам Бижан иногда исполняет соло, а потом, сидя спиной к оркестру, делает знак, и тот подхватывает мелодию.

 

***

В кабинете расстроенный Аджигерей, даже не взглянув на Зауреш. указывает ей на стол, на котором стоит магнитофон.

– Что Вам дать?

Зауреш мнется, не зная что ответить.

– Какую запись будете слушать? На фольклорную практику?

Аджигерей наконец посмотрел на Зауреш. Она смущенно говорит:

– Аджигерей  Баймаханович. Если можно, я хотела у Вас проконсультироваться.

– А, Вы – теоретик.

– Я вообще-то не из консерватории. Я из университета.

Аджигерей вопрошающе молчит.

– Я культуролог, пишу диссертацию по шаманизму.

Аджигерей взвился:

– Кто Вас ко мне подослал? Я не шаман и не больной. Все это сплетни.

Растерянная Зауреш оправдывается.

– Нет. Извините, нет. Вы неправильно… Я неправильно объяснила. У меня глава про музыкальный инструмент шамана. Я читала Вашу статью о структуре домбры, о старинных терминах. Я…

Аджигерей, видя растерянность Зауреш и почувствовав неловкость:

– Хорошо, хорошо. Что Вы хотели спросить?

Зауреш, все еще испытывая неловкость:

– У сибирских тюрков есть поверье, что будущему шаману должно присниться конкретное дерево в лесу, из которого нужно изготовить бубен для этого шамана, что это дерево – ветвь Мирового дерева, посланного ему.

Аджигерей:

– И этот музыкальный инструмент – это ездовое животное шамана… И так далее по Элиаде.

Зауреш удивилась и обрадовалась:

– Вы читали Элиаде?

– Если эту логику продолжить, то у тюрков музыкальный инструмент и небесная супруга шамана – это одно и то же. На бессознательном уровне эта идея есть и у современных людей. Как Вас зовут?

– Зауреш.

– Зауреш, не знаете, сегодня в кино что-нибудь интересное есть?

– Нет, не знаю… Я хотела у Вас спросить, у казахов есть  легенды о дереве, предназначенном стать инструментом музыканта? О том, что дерево это снится музыканту?

– Снится?.. Во сне он попал в полицию и «приказывают ему там, чтобы он жил с гитарой…»

Аджигерей чуть улыбается, Зауреш растерялась, начала краснеть.

Аджигерей:

– Это не я придумал, это у Чехова в рассказе «Дуэль».

– Значит, у казахов таких легенд нет. Извините, не буду Вас отвлекать от работы.

Зауреш начинает подниматься. Аджигерей быстро говорит:

– Лучшая домбра получается из дерева, в которое попала молния.

Зауреш ожидает, ждет продолжения.

Аджигерей достает из шкафа ведро с заготовкой, вытаскивает ее, переворачивает, показывая Зауреш.

– Вот этому куску лиственницы молния бы точно не помешала, или хотя бы обжиг.

– Обжиг?

– Да, видите здесь пятнышки. Это масло, лиственница тяжелое дерево, очень маслянистое. Вода вымоет соли, но не масло. А чтобы инструмент звучал,  клетки древесины должны быть полыми. Тогда каждая клетка становится резонатором, тысячи, миллионы маленьких резонаторов дают богатое звучание.

– А откуда у Вас эта лиственница, она особенная, да?

–  Через студентов знакомый мастер прислал из Хакасии. А так, конечно, тянь-шаньская ель лучше всего, ее сейчас вагонами из Нарынкола вывозят в Германию.

– А как Вы будете обжигать?

– Здесь не получится, нужна духовка что ли.

– Какая духовка?

– Обычная.

– Обычная?  Может, у нас?

– Вы меня приглашаете?

Зауреш растерялась, а Аджигерей улыбнулся:

– Духовка навсегда пропахнет смолой. Что скажет Ваша мама?

Зауреш смутилась:

Моя мама… ничего не скажет. Я в общежитии живу.

Да? А мне показалось, что Вы коренная алматинка, из семьи ученых.

Зауреш как-то подавленно кивает. Наступает пауза. Потом Зауреш показывает глазами в сторону окна, за которым на той стороне улицы виден трехэтажный сталинской постройки дом.

Я выросла вот в том доме.

Центровская, значит?

Эта квартира еще от дедушки осталась.

Так как Вы очутились в общежитии? – Аджигерей серьезно и ласково смотрит на подавленную Зауреш.

Брат хотел стать бизнесменом и обанкротился. Квартиру забрали за долги.

А родители?

Мама от горя умерла… А папа… еще раньше… когда научный институт приватизировали, а его лабораторию закрыли.

А брат?

Он… все еще думает, что бизнесмен.  Когда дела плохи – живет за мой счет. Когда деньги получит – смеется надо мной. Моей стипендии за месяц не хватит и на бутылку водки «Абсолют», которую он пьет.

Не переживайте так. Мы ведь переходим от коммунизма к капитализму, – Аджигерей улыбнулся, –  Люди запутались, потеряли ориентиры…

 

***

Репетиция оркестра закончилась. Бижан подходит к поднявшемуся с мест французу. Студенты-оркестранты  устремляются к выходам из зала. Лишь некоторые с любопытством смотрят на гостей.

Ну, как вам казахская музыка? – вальяжно спрашивает Бижан у француза.

Все хорошо, Вы виртуоз, но… – француз мнется. – Дело в том, что мы хотели бы пригласить традиционного музыканта. Нам нужно аутентичное исполнение.

Бижан суровеет:

Что вы хотели?

Француз мнется…

Вы же понимаете…

Нет.

Возможно, Вы знаете традиционных мастеров?

Нет.

Можно мы обратимся к Вашим студентам?

Бижан раздраженно машет головой в сторону студентов, как бы делая разрешающий знак.

Господа, быть может кто-то из вас знает мастеров, исполняющих  так, как это было принято у казахов до Советской власти, обучавшихся не в официальных музыкальных заведениях, а от старых мастеров?

Удивленные непонимающие студенты молчат.

Вы же понимаете, классическая музыка казахов была почти уничтожена. Но может в ваших провинциях, в вашем ауле сохранились старики-музыканты?

Мырзатай собрался было что-то сказать, но пресекся под суровым взглядом Бижана. Вдруг стоявший в стороне Арыстан – невысокий студент с самой заурядной внешностью  – шагнул вперед:

Я знаю. Я покажу вам.

Под тяжелым взглядом Бижана Арыстан с французами выходит из зала.

 

***

Огромный пустырь. Аджигерей установил помятый старый бак на кирпичи, разжег под ним огонь, укрепил в баке заготовку и накрыл бак крышкой.

 

Он сидит, изредка шуруя палкой в костре, подкладывает топливо в костер, смотрит то на хлам и мусор вокруг, то на горы вдали. Он то ли думает, то ли мечтает, иногда улыбается, Солнце постепенно смещается по небу, гонимые ветерком облака иногда закрывают солнце, и на лицо Аджигерея падает тень. Он достает из сумки бутылку с водой, нехитрые припасы, перекусывает. Опять задумывается.

 

И вдруг он начинает принюхиваться, вскакивает, открывает бак, оттуда валит дым.

– Әкеңнің!

Аджигерей схватил было дерево голой рукой, обжегся, хватает оставшуюся от растопки газету, ею вытаскивает потемневшее, дымящееся дерево, рассматривает почерневшую нижнюю грань корпуса, убеждается, что потери невелики, рассматривает всю заготовку с потемневшими пятнышками масла, удовлетворенно откладывает заготовку и начинает засыпать почти потухший костер песком.

 

***

Аджигерей в фольклорном кабинете играет перед французом кюй «Саржайляу». Француз внимательно слушает его со взволнованным лицом. Когда  музыка замолкает, наступает пауза.

Позволите? – француз протягивает руку к домбре.

Аджигерей отдает ему домбру. Француз рассматривает гриф:

Значит, казахи действительно использовали микроинтонирование?

Да, и не только четвертьтоновые, но и 1/8-ую, 1/16-ую.

Если не ошибаюсь, все это было уничтожено с появлением оркестра в 30-ые годы?

Для оркестра вообще все инструменты были переделаны, технику игры упростили и унифицировали.

Аджигерей берет домбру и показывает на задней стороне грифа.

Раньше лады не так повязывали. Каждый лад вязался отдельно. И для исполнения каждого кюя лады сдвигались по-особому.

То есть каждый кюй имел особую ладовую систему?

Можно и так сказать.

Наступает пауза. Аджигерей наигрывает что-то. Наконец француз прерывает молчание.

Советская идеология хотела доказать, что казахи не имели развитой музыкальной культуры, что существовал лишь фольклор, что искусство казахов получила истинное развитие лишь после пролетарской  революции. Но теперь то?

Аджигерей молчит. Француз продолжает

Теперь у казахов есть уникальный шанс возродить свое искусство.

Аджигерей пожимает плечами.

Вы пробовали?

Что?

Ну, не знаю, поднять этот вопрос? Вы обращались к педагогам, к ученым, к руководству консерватории?

Аджигерей вдруг взъярился.

Как вы думаете, зачем я здесь уже 15 лет торчу – на мизерной зарплате, бездомный? Я показывал, играл, рассказывал, писал все эти годы. Что еще могу я сделать? Сейчас для меня важно сохранить вот эти записи, привезенные  40-50 лет назад из фольклорных экспедиций, – Аджигерей показывает на шкафы с бобинами. – Только эти записи подтверждают, что я не сумасшедший и не фантазер. Но сейчас у нас в стране сами знаете, что происходит. Кто у кормушки – пользуется моментом и разворовывает государственное имущество. Людям по полгода зарплату не платят. Какая уж музыка. Я пять лет не могу получить новые бобины для перезаписи. Пленка рассыпается от ветхости. Передававшиеся изустно сотни лет кюи пропадают.

Наступает неловкое молчание. Аджигерей приходит в себя:

Извините, сорвался.

Француз кивает головой примиряюще.

Но все-таки…

«За пятьдесят лет народ обновляется», – говорят казахи. Советская музыкальная система в Казахстане простояла 60 лет. Сейчас здесь, – Аджигерей делает рукой знак, как бы обводя вокруг, – все сформированы советской системой. Им так комфортно.

Но публика, слушатели?

Аджигерей безнадежно машет рукой, потом нехотя поясняет:

Даже если есть, то микроинтонирование они воспринимают как фальш. И вообще, все привыкли к энергичной темповой игре без нюансов, без смысла. К пулеметным очередям.

А кроме Вас кто-то еще поддерживает традицию?

В школе, которую я представляю, осталась пара стариков по аулам. В 2-3 регионах  местные школы выжили. Но выйти на общенациональный уровень им не дают.

 

***

Аджигерей на расстеленную на столе газету положил несколько обгоревшую заготовку, осторожно соскребает подгоревшую часть. Рядом сидит Зауреш. Немного обиженно она говорит:

– Я хотела посмотреть, как Вы будете обжигать домбру…

– Хорошо, в следующий раз такой костер запалим… – улыбается Аджигерей.

Зауреш смущается.

Аджигерей еще раз рубанком проходится по потемневшей заготовке, освобождая светлое дерево.  Потом выгнутыми стамесками срезает слой за слоем внутри заготовки. Иногда Аджигерей поднимается и держит корпус перед лампочкой на потолке, простукивает в разных участках, потом опять долбит, но уже осторожнее. Наконец дно долбленки стало таким тонким, что через него просвечивает свет лампочки. Аджигерей удовлетворенно улыбается.

Молчавшая все это время Зауреш просит:

– Можно я?

Аджигерей молча протягивает ей заготовку. Зауреш смотрит сквозь нее на лампочку. Аджигерей стоит чуть сзади, любуется тонкой фигуркой. Он поднимает руку, чтобы коснуться худенького, почти детского плеча, но передумывает и довольно длинным, прямо срезанным,  грязным ногтем указательного пальца проводит по дереву.

– Видите?

Зауреш смущенно отступает, возвращая заготовку. Чувствуя настроение Аджигерея, она готова уйти, оглядывается на свои вещи, и Аджигерей резко меняет тактику.

– Теперь самое главное, – возвещает он торжественно и деловито, – Страдивари пишет: «Весь корпус – это одна большая дека». Я долго пытался понять, что он имеет в виду. Аджигерей берет стоящую в кабинете домбру  и показывает на ней:

– Передняя дека получает вибрацию струн через подставку и передает ее корпусу, но лишь отчасти. Как ни крути, дека и корпус – это отдельные детали. Но…

Аджигерей берет в руки заготовку и переворачивает ее, постукивает по гладкой плоской поверхности:

– Я вдруг вспомнил одну из старых домбр моего деда, у ней передняя дека была сделана из корпуса.

– Как это?

– Вот это и есть передняя дека. Здесь и сделаем отверстие.

Аджигерей быстро прикидывает и намечает карандашом место для отверстия. Показывает чуть ниже намеченного отверстия.

– Здесь я сделал деку специально потолще, чтобы выдерживала давление подставки. Многие мастера сейчас ставят в корпусе пружину, но я этого не признаю.

Аджигерей, положив заготовку декой вниз, тщательно и осторожно вырезает крохотным перочинным ножичком отверстие.

Вдруг его взгляд падает на сгущающиеся сумерки за окном, он смотрит на часы, настроение его изменилось.

– Последние сотрудники расходятся, и Вам пора уходить…

Зауреш непонимающе смотрит на Аджигерея. Тот продолжает с затаенной горечью.

– Позже выйдете – вахтер Вас запомнит. Извините, я не смогу проводить, обратно в здание меня не пустят.

А Вы не идете домой?

Аджигерей отрицательно кивает головой.

Вы собираетесь еще поработать?

Аджигерей утвердительно кивает.

Аджигерей отходит к окну и стоит, дожидаясь, пока Зауреш не уйдет.

– Сау болыңыз! – нерешительно говорит Зауреш и выходит.

Аджигерей кивает головой, не поворачиваясь.

 

***

Аджигерей из окна смотрит, как один за другим на парадное крыльцо консерватории выходят и исчезают в сумерках запоздавшие сотрудник. Вот появляется и Зауреш. С тротуара она смотрит вверх, как бы пытаясь определить окно кабинета. Аджигерей отступает от окна в сторону. Зауреш уходит. Аджигерей достает водку,  выпивает стакан,  долго смотрит на заготовку, проводит пальцем по ней, берется было за карандаш и линейку, но потом небрежно убрав мусор, стелет себе постель.

 

***

Аджигерей на торце заготовки чертит прямоугольник, и вырезает его ножовкой. Обрабатывает отверстие. Высверливает отверстие на другом торце, закрепляет вырезанный из дерева колышек. Повернувшись к Зауреш он говорит:

– Почему японские машины так хороши? Японцы каждую деталь еще до сборки подвергают стендовым испытаниям. Мы тоже сейчас устроим стендовые испытания.

Зауреш удивленно смотрит на него.

– Послушаем, как звучит наша домбра.

Зауреш смотрит на него и на заготовку непонимающе. Аджигерей достает торчащий из коробки с инструментами длинный брусок дерева. Оказывается, что это грубо сработанный гриф домбры с большим болтом на торце. На колках вьется моток лески. Аджигерей крепит  гриф к корпусу, натягивает струны и с ноткой   хвастовства говорит:

– Наши мастера узнают, как звучит инструмент, только когда завершают его.  Они просто краснодеревщики, а я сам музыкант. Я научился у японцев,  я корректирую звучание инструмента во время работы.

Зауреш не выдерживает.

– Это гриф?

– Нет, это макет грифа, для испытаний.

Из коробки же он достает завернутый в газету кусок фанеры, вырезанный по форме деки, закрывает ею корпус сзади. Ориентируясь на высверленные в фанере отверстия, в двух местах шилом делает дырочки на корпусе, из двух спичинок  вырезает перочинным ножиком гвоздики и пришпиливает ими заднюю деку к корпусу. Нарочито не обращая внимания на возрастающее удивление Зауреш, он берет домбру перед собой:

–Ну-ка, посмотрим.

Прижимая начерченные ручкой на грифе лады,  Аджигерей перебирает струны и настраивает домбру, подкручивая циклопические колки на макете грифа. Он начинает играть  кюй, в котором узнается «Полет деревянного коня».

 

Вдруг дверь кабинета распахивается, и в помещение врываются трое. Впереди огромная черная пожилая казашка с ухватками скандальной торговки – комендант здания. За ней следует пожилой подтянутый казах в костюме, возможно, в нем угадывается военный в отставке, а теперь он проректор по АХЧ. Сзади жмется плюгавый русский старичок в дешевом свитере – ночной вахтер.

 

Комендантша, не обращая внимания на побледневшего Аджигерея,  показывает проректору на следы работы на столе:

– Вот, вот видите, какую грязь он разводит на рабочем месте.

Указывает на электрочайник:

– Нарушение пожарной безопасности.

Аджигерей собрался было что-то сказать, но комендантша вытаскивает и водку, и уверенно находит постель. По ее движениям очевидно, что она прекрасно осведомлена, где что находится у Аджигерея, что уже был  тайный обыск.

– Видите,  это ночлежка какая-то.

Зауреш возмущенная, не выдерживает. Вся распрямившись, став как будто выше ростом, она говорит:

– Как Вы смеете…

– Он еще и баб сюда водит …

Рассвирепевший Аджигерей ревет:

– Заткнись, дура!

 

***

На следующий день. Аджигерей, комендантша и проректор на приеме в хорошо обставленном кабинете ректора консерватории. Во главе стола сидит ректор консерватории, за столом  заседаний поближе к нему устроились проректор и комендантша. Ниже, в отдалении от стола сидит,  положив руки на колени, Аджигерей. Он не выбрит, на лице угадываются следы бессоной ночи.

Говорит проректор:

– И кроме того, он грязно оскорбил нашу уважаемую Гульнар Халиковну. Есть свидетели. Поведение, совершенно недостойное сотрудника национальной консерватории.

Комендантша приподнимает подбородок и брезгливо искоса бросает взгляд на Аджигерея.

Тот ловит этот взгляд, у него непроизвольно сжимаются кулаки.

– Аджигерей Баймаханович, надо бы извиниться перед Гульнар Халиковной, – устало говорит ректор.

Аджигерей не отвечает, сжав кулаки и глядя исподлобья.

Ректор устало спрашивает:

– Что Вы предлагаете?

– Уволить, – отвечает проректор.

– По приказу, с волчьим билетом,  – с ненавистью выплескивает комендантша.

– Аджигерей Баймаханович,  подождите пока на своем рабочем месте, – говорит ректор.

Аджигерей выходит из кабинета.

Ректор продолжает:

–– Аджигерей Баймаханович – известный народный музыкант и исследователь, он уже 15 лет работает в нашей консерватории. Благодаря ему, наш уникальный фольклорный фонд еще держится. И потом, на такую зарплату как у него, сейчас дворника не найдешь?

– Он бомж!

–  Гульнар Халиковна,  нас  с Вами государство, наша консерватория обеспечила квартирами,  а Аджигерей Баймаханович, к сожалению, не успел получить жилье.  В общежитии места мы ему дать сейчас не можем.

– Пусть снимает, как все, – не отступает разьяренная бабища. Она не обращает внимания на робкие попытки проректора поставить ее на место.

– На его зарплату конуру собачью не снимешь, Вы же понимаете. Вот что, уважаемая Гульнар Халиковна, я приношу Вам свои извинения за нашего сотрудника, и прошу Вас, не трогайте его, пусть живет в рабочем кабинете.

– А пожарная безопасность? Если этот алкоголик подожжет консерваторию, кто ответит?

– Я прошу Вас проследить за пожарной безопасностью, но его самого оставьте в покое.

 

***

Хмурый Аджигерей  выходит из кабинета ректора и встречает Мырзатая. Пытаясь преодолеть подавленное настроение, он с натянутой улыбкой говорит:

– Эй, что не заходишь?

Мырзатай не поддерживает шутливый тон. Глядя в сторону, он мямлит:

– Аға, мой педагог пригрозил отчислить из консерватории, если я буду заниматься у Вас. «Ты стал играть как аульные старики. От этой грязи надо избавляться, если хочешь быть настоящим музыкантом». Он так говорит.

Растерянный Аджигерей стоит как оглушенный. Испытывая неудобство, Мырзатай продолжает:

– Аға, не обижайтесь, вот получу диплом, потом никто мне не указ.

Аджигерей кивает головой, но как будто не слышит слов Мырзатая. Он, не дослушав Мырзатая, идет дальше в задумчивости. Дойдя до кабинета, он вдруг резко поворачивает и выходит из консерватории на улицу.

 

***

Завхоз и проректор выходят из кабинета ректора. Проректор, глянув на секретаршу, шипит завхозше:

– Как ты себя ведешь с ректором?

Та раздраженно громко отвечает:

– Да знаю я, почему он этого бомжа трогать не разрешает. Этот алкоголик ему диссертацию пишет.

Замолчи.

Подумаешь, секрет. Все знают, ректор ему взамен квартиру пообещал.

 

***

Аджигерей как оглушенный идет по улице. Мимо по своим делам спешат люди. Садится на скамейке в  каком-то дворике и закуривает. Аджигерей смотрит на окна старого, сталинской еще постройки  жилого дома с уютными занавесками, на балконы с развешанным семейным бельем. Выходит из подъезда высокомерная, одетая по-городскому казахская старуха с палкой, осуждающе смотрит на него, потом подходит и как следователь на допросе спрашивает:

– Чего сидишь здесь? К кому пришел?

Аджигерей тяжело смотрит на нее, потом махнув рукой встает и уходит. Опять идет по улице среди чужих людей.

 

Вдруг рядом с ним притормаживает шикарная машина.  Из нее вылезает одетый с иголочки подвыпивший и возбужденный Бижан.

– Ажкен!

Бижан обнимает Аджигерея.

– Все слышал. Плюнь на них. Поехали со мной!

– Куда?

– Новую домбру обмываю! Поехали!

 

Бижан и Аджигерей садятся на заднее сиденье. Впереди рядом с водителем сидит пухлый ухоженный казах с унизанными перстнями пальцами. Он удивленно и несколько брезгливо смотрит на Аджигерея.

Бижан возбужденно кричит:

– Даке, это Ажкен, мой учитель, я Вам о нем рассказывал.

Машина трогает и идет на красный свет.

Сзади в машине лежит шикарный футляр для домбры. Бижан достает из него богато украшенную домбру:

– Ажкен, смотри, это мне Даке подарил сегодня!

 

Аджигерей берет домбру, любуется ею, трогает струны, наигрывает и суховато говорит.

– Хорошая, поздравляю.

– Хорошая? Да это самая дорогая домбра в  мире! Смотри, это не шпон!

– Поздравляю! Поздравляю! Прекрасно.

– Иди ты! Завидуешь? – обижается Бижан.

– Да.

– Да, не звучит, знаю. Зато дизайн. Все обзавидуются.

Даке в зеркале заднего вида неодобрительно посматривает на Аджигерея.

 

Небольшой дорогой загородный  ресторан.  Бижан, приобняв за плечи Аджигерея, проходит через общий зал, вслед  за ними выступает Даке с футляром в руках. Посетители ресторана узнают Бижана, шепчутся вслед ему, некоторые встают и аплодируют. В  выгороженном углу уже накрыт стол, трое-четверо состоятельных мужчин уже в подпитии встают, здороваются, обнимаясь, с Бижаном.  Бедно одетый Аджигерей чувствует себя неуютно в этой компании.

– Ажкен – мой учитель, – представляет Бижан, но мало кто обращает внимания на Аджигерея.

– Ажкен, садись на төр, – настойчиво гнет свое Бижан. Он сажает Аджигерея рядом с собой, с другой его стороны устраивается Даке.

Кто-то из гостей примирительно говорит:

– Какое счастье вырастить такого ученика.

– Да, ученик превзошел учителя, – добавляет еще кто-то.

 

Начинается шумное застолье. Аджигерей чувствует себя голодным, он жадно и много ест, в то время как другие лишь пьют, нехотя закусывают, разговаривают и смеются. Даке  встает, достает из футляра домбру и картинно подает ее  поднявшемуся с места Бижану:

– Вы – Курмангазы нашего времени. Для каждого азамата честь сидеть с Вами за дастарханом. Мы все, сидящие здесь, Ваши горячие поклонники, все сделаем, чтобы Вы могли творить, ни о чем не беспокоясь.

 

Сидящие за столом начинают аплодировать, к ним присоединяются сидящие в общем зале. Лишь Аджигерей не проявляет восторга.

 

Изрядно пьяный Бижан картинно принимает домбру, садится в позе домбриста, склоняется над инструментом, его волосы падают на лицо, характерным движением он откидывает волосы, ухоженными руками  начинает красиво играть свою кюй. Лица зрителей выражают благоговейный восторг.

 

Вдруг Бижан прерывается и передает домбру Аджигерею:

– Ажкен, прости.

Аджигерей делает отрицающий жест, как бы не принимая домбру. Даке, тоже довольно пьяный, недовольно говорит Бижану:

– Это домбра была сделана специально для Вас. Просим Вас.

– Невежды,  откуда Вам знать,  домбрист не играет перед  тем, кто его сильнее. За кого вы меня принимаете, я не буду играть перед своим учителем! – кричит пьяный Бижан и сует домбру Аджигерею.

Аджигерей по-прежнему отказывается.

– Перестань,  у нас разный репертуар. Играй сам. Это твой вечер. Твои гости ждут.

– Плевать на них, я  давно тебя не слушал, – кричит Бижан, пытаясь встать на колени перед Аджигереем.

Его подхватывают и усаживают. Делать нечего, Аджигерей берет домбру, настраивает ее, обводит взглядом сидящих за столом. Он в растерянности, не знает, что играть этим пьяным, далеким от музыки людям.

– «Прощание Жумагула с матерью» играй, – кричит Бижан.

Аджигерей оглядывается по сторонам, как бы давая понять, что это не та публика и не то место.

– «Прощание Жумагула»!  – настаивает Бижан.

– Мастера по имени Жумагул схватили солдаты русского царя и повели на казнь. Жумагул прощается с матерью, – поясняет деревянным голосом, не глядя по сторонам Аджигерей.

 

Испытывая неловкость, Аджигерей начинает. Он спотыкается, домбра не звучит, гости ухмыляются. Но Аджигерей не смотрит на них, он сосредоточен, и наконец домбра начинает звучать. В кюе плачет-причитает старая женщина, мужской голос утешает ее. Размякший Бижан слушает, прикрыв глаза, по лицу у него текут слезы, вдруг в конце кюя он открывает глаза, оглядывает сидящих, видит их безразличные лица, слышит перешептывания. Он прихлопывает  ладонью руку почти уже закончившего кюй Аджигерея и кричит:

– Нет, не играй. Эти свиньи не достойны слушать тебя, сидеть рядом с тобой. Свиньи.  Вам только свиное пойло по вкусу.

 

Даке пытается обнять, успокоить его, но Бижан отталкивает его. С другой стороны Аджигерей удерживает Бижана, тот начинает плакать, обняв Аджигерея:

– Прости меня, прости!

 

***

 

Ночь. Машина подъезжает к крыльцу консерватории. Сидящий впереди Даке с отвращением смотрит на спящего  пьяного Аджигерея, делает знак сидящим с двух сторон от Аджигерея джигитам. Те выволакивают  из машины Аджигерея, заводят его в консерваторию, но дверь закрыта, они начинают стучать, поднимается крик.

 

Джигиты в сопровождении кричащей красной комендантши вволакивают Аджигерея в фольклорный кабинет и оставляют там его сидеть на стуле при включенном свете.

 

***

Аджигерей видит во сне деда. Тот с домброй в руках начинает рассказ:

– Солдаты русского царя  повели  Жумагула к царю. Это – русское войско марширует, возвращаясь с победой.

 

Дед начинает исполнять марш русских солдат.

 

– Все. Хватит, – перебивает его, кричит Аджигерей. – Не хочу больше ничего слышать. Ты сделал меня несчастным.

– Балам, я знаю, я отнял тебя у твоей матери, лишил тебя детства. Но ведь мне был нужен ученик. Я должен был передать завещанное мне учителями, аруахами.

– Зачем мне это искусство, которое никому не нужно? Не хочу быть динозавром, музейным экспонатом! Проклинаю и тебя, и аруахов!

 

***

Аджигерей спит, лежа прямо на полу. Он тяжело дышит, из глаз текут слезы.  Посреди ночи он просыпается, оглядывается в непонимании, встает, пьет воду из носика чайника, закрывает распахнутую дверь кабинета, за которой черный гулкий коридор, садится на подоконник курить. В его сознании мелькают обрывки произошедшего за последние сутки: скандал с участием Зауреш и комендантши, разборка у ректора, отказ Мырзатая заниматься, сцена в ресторане, еще одна сцена с комендантшей. Он щелчком бросает сигарету вниз, склонившись за окно следит за ее полетом. До земли слишком близко. Он ставит стул под лампочку, пробует крюк, пробует кухонный нож в ящике стола, потом достает ящик с инструментами из шкафа, вытаскивает из него один из ножиков с изогнутым лезвием, садится на стул, прилаживает ножик к вене на руке, потом пересаживается на пол, опершись попрочнее спиной о стену.

 

Раздается звонок черного старого телефона с резким звуком. Не обращая на него внимания, Аджигерей прикладывает ножик к вене. Телефон продолжает звонить и раздражает его, отпустив нож и прикрыв глаза, он ждет, пока телефон отзвонится. Звонки не прекращаются. Аджигерей досадливо поднимается с пола, приподнимает и опускает на рычаг трубку. Звонки прекратились. Аджигерей подходит к стене, чтобы сесть на пол, но телефон опять звонит.

 

Разъяренный Аджигерей берет трубку.

– Алло! Куда звоните?

– Здравствуйте, – раздается нерешительный голос Зауреш. – Извините, что побеспокоила.

– Извинил, – все еще резко говорит Аджигерей.

– Вы не спите?

– Сплю!

– Извините еще раз. До свиданья.

– Зауреш, выходите за меня замуж!

Пауза. Зауреш стоит на вахте общежития, по-домашнему одетая, с платком на плечах. Старая вахтерша с интересом прислушивается к разговору.

– Извините, но…

– Выйдите или нет?

– Но… мы ведь почти не знакомы.

– Вы мои статьи читали, музыку слушали. Я – это моя музыка. Другого Аджигерея нет.

– Вы выпили?

– Да. Вы доверите мне свою судьбу?

– Но ведь…

– Да или нет? – уже спокойно, как-то отстраненно спрашивает Аджигерей. Его взгляд обращен к ножу в правой руке.

Пауза. Зауреш  понимает, что этот странный человек больше никогда не повторит своего предложения, и она сначала растерянно, потом тверже отвечает:

– Даа… Да.

Потом она спохватывается и пытается воспитывать Аджигерея:

– Если завтра Вы повторите это трезвым…

Аджигерей перебивает ее.

– Спокойной ночи, Зауреш.

Он кладет трубку. Долго смотрит на нож в руке, кладет его в ящик, убирает ящик в шкаф и начинает стелить постель.

 

***

Аджигерей в фольклорном кабинете на домбре со съемным грифом играет Зауреш «Көкейкесті». Зауреш слушает, потом задумчиво говорит:

– «Көкейкесті» – «Рассекающий грудь». Это о смерти?

– Нет. Это о первой любви. Таттимбет любил девушку, которая была просватана за другого. Он даже имя ей новое дал Ақсұнқар. Он хотел жениться на ней, но тогда ему пришлось бы отказаться от своей мечты стать бием.

– Почему?

– Женившись на чужой невесте, он стал бы нарушителем степного права. Человек с запятнанной репутацией не мог быть третейским судьей.

– И он выбрал карьеру?

– Однажды, когда он был знаменитым бием, его пригласили рассудить спор двух родов, в котором уже пролилась кровь. Он примирил два рода, готовившихся к кровавой схватке. На обратном пути какая-то женщина-оборванка, собиравшая кизяк в степи, поклонилась ему. Это была Ақсұнқар. Она опустилась до положения рабыни, потому что не смогла родить ребенка законному мужу.

– Не смогла… А может не хотела…

Зауреш загрустила. Аджигерей говорит:

– Давай чай пить.

Ставит воду в электрочайнике. Выглядывает под окно, потом выплескивает за окно старую заварку.

– Однажды я вот так заварочник выронил прямо на голову дворнику.

Он выкладывает на стол скромные припасы, пару коричневых от застаревшей заварки  граненых стаканов, наливает в них немножко воды из чайника, крутит, ополаскивая, и тоже выплескивает за окно. Зауреш в панике смотрит на грязные стаканы.

– Я пойду помою?

– Нельзя, – смеется Аджи, – Это музейный экспонат. Вся элита казахской музыки из них пила. Покойный Сакең называл их «Ажкеннің мешін жылы жуылған стақандары» – «Стаканы Ажкена, мытые в год обезъяны».

– Сакең – это кто?

– Садуақас Балмагамбетов.

– Ты о нем говорил Мырзатаю?

Ажкең кивает, погрустнев.

– Можно мне послушать его запись.

Ажкен подходит к шкафу, ищет бобину и рассказывает.

– Казангап  всю свою жизнь, почти каждый год посвящал по одному кюю девушке по имени Балжан. 15-летней Балжан, потом 16-летней Балжан, 17-летней, 18-летней, замужней, ставшей матерью, постаревшей. Прощальный его кюй  называется «Уақыт келді. Рұқсат берші, Балжан қыз» – «Время пришло. Позволь, Балжан-кыз».

– Что позволь?

– Позволь умереть… А это «Шестнадцатилетная Балжан» в исполнении Саке.

Аджигерей включил запись. Они вместе слушают.

– Вот это, как рыдания туркменского бахчи, – начинает объяснять Аджигерей.

Зауреш  отрицательно качает головой, как бы давая понять: помолчим. По лицу ее текут слезы…

 

***

Аджигерей и Зауреш идут по базару. Аджигерей бурчит:

Зачем, а? У меня есть костюм, почти неношенный.

Нет уж. И рубашка белая нужна, и галстук.

А может обойдемся. Подумаешь, событие.

Зауреш гневно взглянула на Аджигерея. Тот почувствовал, что брякнул лишнее. Они проходили мимо бабулек, выставивших на прилавки домашнее варенье, мед и пр., и он решил отвлечь Зауреш.

– Саке из дому всегда приносил баночку меда или варенья, заварку.

–  Он работал в фольклорном кабинете?

– Нет, на кафедре домбры.

– А чай у тебя пил?

– Да, на кафедре ему было неуютно. Он был добрым, слишком добрым. И еще его считали аульным.

– Но… Все мы из аула, а уж домбристы-народники тем более.

–  Он исполнял, как его отец научил, а отец его у самого Казангапа был учеником.

– Классно же.

Аджигерей отрицательно качает головой.

Зауреш недоуменно смотрит. Аджи с горечью говорит:

Современный профессиональный домбрист, выпускник консерватории – это тот, кто играет европейские вещи, кто играет в оркестре, по нотам.

– Это плохо?

– В общем – нет. Но оркестр навродных инструментов унифицировал, упростил  технику.  Ради оркестра ребят  превращают в музыкальных роботов. На конкурсе 70 человек исполнят обязательный кюй и такое впечатление, что это один и тот же человек 70 раз исполнил одно и  тоже.  В  таком исполнении  ни одну школу, ни одного композитора  от другого не отличишь. Длинная пулеметная очередь, а не музыка.

– Ты же не унифицировался.

– А я и не учился в консерватории.

Зауреш удивленно смотрит на Аджигерея. Они идут мимо ряда с национальными сувенирами. На стойках гроздьями висят камчи и домбры.

– Я учился только у своего деда. Он мне перед смертью запретил учиться в консерватории.

Как запретил?

Обыкновенно. Сказал: «Не торгуй искусством, не делай музыку своей профессией».

Почему? Ведь он готовил из тебя музыканта.

Он хотел, чтоы я хранил традицию после него. Поэтому у меня нет музыкального диплома и преподавать музыку я не имею права.

– Но Сакен же…

– Он был старше, тогда еще такой железной системы, такого конвейера  не было.

Аджи  берет с прилавка одну из аляповато разукрашенных домбр и ударяет по струнам. Домбра глухо брякнула. Аджи желчно говорит:

Видишь, это корыто, а не музыкальный инструмент. И всех это устраивает.

Эй, эй, – угрожающе поднимается со стула сидящий за прилавком здоровенный парень. – Тебе что, больше всех надо?

Аджи безнадежно машет рукой и идет дальше.

– Ты столько знаешь, ты должен писать.

– О чем?

– Обо всем… О Саке, о домбре, о деде своем.

– Я писал…

– Дашь почитать?

– Поискать надо.

– А в каком журнале? Может, я в библиотеке возьму?

– Да нет, ничего не публикуют.

– Почему?

Аджигерей раздраженно  молчит. Вдруг взгляд его падает на тряпку, расстеленную у ног сидящего на  ящике русского старика в телогрейке. На тряпке всякие старые вещи. Аджи опускается на корточки и завороженно берет старинную тонкую бритву, проводит пальцем по лезвию.

Это же черный соболь. Батя, сколько это стоит?

 

***

Зауреш с подругами на большой общежитской кухне готовит еду в огромных баках.

 

***

Простенькая свадьба в комнате общежития. Разномастные столы, скатерти и стулья. В разномастной посуде, собранной по комнатам, угощение. На одном из почетных мест сидит Бижан. На самом почетном месте среди гостей, выше Бижана сидит пожилой казах, очевидно по лицу интеллектуал, значительный,  но добрый человек. Он о чем-то перемолвился с Бижаном, потом  делает знак, что хочет говорить. Тамада прерывает свое балагурство:

 

– Среди нас находится выдающийся наш ученый, академик, гость со стороны невесты. Мереке-аға, Вам  слово.

Аджигерей и Зауреш встают:

 

– Айналайын Зауреш, прости, не выполнил я своего долга, не был тебе опорой в трудное время, после того, как ушли из жизни твои родители.

Зауреш смутилась,  собралась что-то сказать, но Мереке жестом останавливает ее и продолжает:

– Но я от всего сердца рад, что дочь моих друзей обрела счастье, свила свое гнездо. Пусть ваш шанырак будет высоким. И еще, мне сказали, что наш зять – настоящий кюйши. Знаю, не принято жениху на свадьбе показывать свое искусство, но прошу, уважь старика, сыграй Таттимбета.

 

После некоторой заминки Аджигерей согласно кивает головой, тамада подает ему с подоконника незаконченную домбру со съемным грифом и наживуленной декой.

– «Таттимбет», – объявляет Аджигерей и исполняет кюй «Таттимбет» Таттимбета.

 

Мереке-ага слушает, потупив глаза. Кюй закончился, а он все еще не поднимает головы, будто прислушиваясь. Потом поднимает голову,  на глазах у него слезы, прочистив горло, он растроганно  спрашивает:

 

– Айналайын, кто был твоим учителем?

– Мой дед по матери Сабыт.

Мереке кивает:

– Нелегко твоему деду пришлось при Советской власти?

– Его лишили всего, убили всех родных, а потом и жену,  дали 20 лет лагерей. Он рубил свинец в Кольчугинском руднике в Сибири.

– А моего отца расстреляли как врага народа, деда и мать сослали в ссылку, а сам я вырос в детском доме для детей врагов народа… Когда-то казахи называли кюй «шепотом Тенгри», я счастлив, что есть еще кюйши, которые слышат этот шепот.

Мереке опять опустил голову, помолчал.

Порода есть порода, нас не смогли выбить до конца. Я вырос в приюте, но стал ученым, физиком. Твой дед передал свое искусство тебе. Зауреш, дитя мое, ты продолжишь благородный род. Будьте счастливы.

 

***

В той же общежитской комнате Аджигерей вычерчивает на куске дерева, стругает гриф для домбры. Крепит его, проверяет на прямизну, как будто целится из ружья. Снимает, опять обрабатывает. Все это он проделывает на письменном столе, стоящем у окна. Зауреш хлопочет у другого – рабочего  – стола, на котором электроплитка, электрочайник, кое-какая кухонная утварь.

 

Сдвинув инструменты и заготовки Аджигерея, Зауреш расстилает крохотную скатерть и ставит на подставку сковородку с макаронами, они садятся за чай за скромным дастарханом. Аджигерей жадно ест.

Мяса бы кусочек!

Зауреш потупилась:

Мы же решили…

Аджи спохватился.

Извини, конечно. Но вряд ли экономией мы на квартиру накопим. Ты не расстраивайся, я что-нибудь  придумаю. У нас будет свое жилье.

 

***

Аджигерей куском наждака обрабатывает гриф до гладкости. Потом начинает еще раз обрабатывать  наждаком корпус. Зауреш проводит пальцем по шелковистому грифу, берет его в руки, рассматривает узор дерева. Аджигерей, не отрываясь от работы, говорит:

– Гриф должен быть из хорошо высушенного дерева твердой породы, чтобы  со временем не перекосился.

– Толстый какой-то.

Аджигерей охватывает гриф своей  широкой ладонью поверх руки Зауреш.

– Гриф должен удобно лежать в руке, только тогда …

 

***

Аджигерей и Зауреш лежат обнявшись в постели. Зауреш, положив голову на плечо Аджи, держит его руку за запястье и внимательно рассматривает его загорелую мускулистую руку с мозолистой ладонью и толстыми пальцами.

– Знаешь, в романах музыканты всегда такие бледные, нежные, пальцы длинные и тонкие.

Аджигерей смеется:

– Видела бы ты моего деда. Он ел за пятерых, работал за десятерых, был огромным как циклоп. Домбра в его руках как ложка смотрелась, а играл как бог. И вообще все казахские музыканты раньше были  воинами, сал-серэ. И теперь они все драчуны – боксеры и каратисты.

– А ты?

– Я пытался. Меня из всех секций выгнали. Я лицом удары блокирую. Реакции нет, да и зрение…

– А Бижан ведь неженка?

– Бижан? Да он в юности был первый уличный боец.

Они замолчали.

 

– Ты домбру красить будешь?

– Не знаю… Все пользуются мебельным лаком, он поры перекрывает, и он жесткий, дека под ним не вибрирует. Раньше в троллейбусном парке индийский ширлак доставал, им провода  покрывают. А сейчас его нет.

После паузы Аджигерей вдруг оживляется, даже привстает в постели:

– Знаешь, лак, которым Страдивари покрывал скрипки, назывался «драконья кровь». Говорят, он тогда в аптеках продавался как лечебная мазь с прополисом что ли.  Вот  бы рецепт этой мази узнать!

 

***

Зауреш взволнованная ждет в комнате Аджигерея. На  столе для готовки среди кастрюлек и мисок лежат в пакетах кусок сливочного масла, прополис, бутылка водки и др. ингридиенты. Входит Аджигерей. Они обнимаются, и одновременно голодный Аджигерей замечает все эти свертки. Он берет и нюхает масло.

– О, домашнее. А водка в честь чего?

– Это. Это не для еды.

Зауреш берет со стола серую потрепанную книжечку.

– Вот, это брошюра о лечебных свойствах прополиса. Здесь старинный рецепт лака для дерева. И еще рецепт грунтовки.

Аджигерей скептически усмехается, но заметив волнение Зауреш, серьезно начинает читать рецепт.

– Что ж, похоже. Сначала чай попьем?

– Только ты не обижайся, я все деньги потратила. Прополис такой дорогой.

Может, лучше было мед для тебя взять? Ты такая бледная.

В следующий раз.

Как бы я хотел получше одеть тебя. Фантазерка.

Каким-то отцовским движением Аджи гладит по голове Зауреш.

Ты что, не доверяешь? Вот, здесь написано: «средневековый рецепт».

Аджи делает серьезное лицо…

Аджигерей и Зауреш сосредоточенно крошат прополис. Масло топится в чашке на на кипящем чайнике. Часть накрошенного прополиса через воронку Зауреш засыпает в бутылку водки, укупоривает и ставит в шкаф. Аджигерей:

– Может половину масла оставим,  сами съедим?

Зауреш укоризненно качает головой и сыплет накрошенный прополис в кипящее масло,  добавляет еще что-то, смотрит на часы, мешает с таинственным видом.

 

Аджигерей рассматривает темно-желтую булькающую массу. Зауреш говорит упавшим голосом.

– Лак должен был получиться вишневым, да?

– Подожди, не переживай раньше времени, может цвет за счет темно-красной грунтовки получается.

 

Зауреш соорудила из куска бинта и палочки кисточку, Аджигерей подает ей кусок гладкого дерева и говорит:

– Ал, бисмилля!

Зауреш кисточкой мажет  темно-желтой горячей жидкостью дерево. Аджигерей тут же начинает другим куском бинта растирать состав по дереву. Наконец он отложил бинт.

– Пусть подсохнет.

 

Они вдвоем пьют чай за скудным дастарханом, посматривая в сторону рабочего стола с деревяшкой. Наконец возвращаются к рабочему столу. Аджигерей берет деревяшку, рассматривает ее. Пожав плечами, идет к окну, опять рассматривает, трогает намазанное место пальцем. Трет палец о палец и качает головой.

– Это не лак. Не застывает.

Зауреш берет деревяшку, тоже трогает пальцем. Она растеряна.

– Может еще постоит?

Аджигерей качает отрицательно головой. Зауреш предлагает:

– Может кушать можно? Он полезный.

Аджигерей пробует на палец получившуюся в чашке массу, морщится, сплевывает в ведро.

– Горько.

Глядя на Зауреш, успокаивает ее:

– Не переживай. Классный крем для обуви.

– Все равно это лечебная мазь. От экземы  и от этого, как его…

– Ну вот и отдай ее кому-нибудь.

Зауреш не может скрыть огорчения и смущения. Аджигерей говорит торжественно-иронически:

– Забудь про этот лак. Почитаешь исследования, так выяснится, что Страдивари грунтовал инструмент мочой мальчика! Мой дед красил домбры краской для шерсти. А как они звучали!

– А у нас есть знаменитые мастера?

– Конечно. Я, например.

Зауреш толкает Аджигерея в бок. Тот хохочет:

– Конечно, были мастера. Мой дед вспоминал о домбре, которую для него сделал мастер Камалиддин из рода басентин в Кереку. Она пропала, когда  деда арестовала ЧК.  Но в кочевом быту домбры часто ломаются, да и дека быстро изнашивается. Поэтому таких уж старинных домбр не сохранилось. Из мастеров советского периода ценятся Камар Касымов и Николай Романенко. Некоторые мастера даже подделывают клеймо Романенко и искусственно старят домбры. Но я считаю лучшим  из стариков Кислицына, тембр его домбр не оценили.

– А ты подделывал?

– Бывало, –  смеется Аджигерей.

– А как?

– Сначала раскладываешь на шкафу газеты и собираешь несколько недель пыль, смешиваешь ее с айраном и втираешь в дерево. Выглядит, как будто домбре сто лет. Начнем сейчас?

Аджигерей хохочет.

 

***

Аджигерей пишет, откладывает ручку, наигрывает на домбре песню «Алқоңыр», тихонько напевая «Ахаууу. Шашақсың сен-ау найзадағы, Дәнекерсің-ау айнадағыыы».Зауреш, что-то читавшая, прислушивается.

– Что за песня?

– «Алқоңыр», 18 век.

– Никогда не слышала.

– Ее сейчас никто не исполняет. Это военная песня.

– Военная?

– Да, походная песня. О любви и о смерти.

– «Шашақсың сен-ау найзадағыыыы», – напевает и Зауреш.

– Видишь, кто кроме воина сравнит девушку с султаном копья, развевающимся на ветру.

– А «дәнекер» – это же серебряная амальгама на обратной стороне зеркала. Она тут при чем?

– Не знаю.

– Зеркало – это ведь потусторонний мир, да?

– А девушка – проводник в тот мир…

Зауреш  задумывается, потом оживляется:

– Слушай, так ты домбру лакировать будешь?

– Ай, на базаре куплю  красную краску для шерсти. Сойдет.

– Собираешься держать тоқал в черном теле?

– Какую тоқал?

– Небесную твоя супругу, – рассмеялась Зауреш.

Аджигерей обнимает Зауреш.

Такую байбише в первый раз вижу. Себе во всем отказывает,  а балует соперницу.

Ну, я же земная, здешняя, а она небесная… – смеется Зауреш.

 

***

Аджигерей вытачивает из кусочка дерева полукруглую подставку и по ходу объясняет.

– Это – айтиек – подставка в форме полумесяца. Я такую видел на средневековых персидских миниатюрах, где изображены тюркские музыканты. Долго думал, что это? И вот.

Он снимает с уже окрашенной домбры обычную подставку и ставит новую.

– Смотри, она как бы собирает звуковую волну и гонит ее в одном направлении.

Аджигерей наигрывает мелодию, в которой узнается «Прощание Жумагула с матерью».

Зауреш шутит:

– Столько внимания домбре, я уже ревную тебя к ней.

Аджигерей усмехается,

– Надеюсь, ты не будешь устраивать разборки, когда я буду музицировать? Моя приемная бабка так ревновала моего деда к музыке, что каждый раз, как он садился играть, устраивала ему скандал. Каждый кюй у него ассоциировался с каким-нибудь скандалом.

Он откладывает домбру, целует Зауреш,   убирает инструменты и садится  что-то писать. Зауреш засыпает, а Аджигерей сидит за столом с включенной настольной лампой.

 

***

Аджи положил голову на стол. Не то во сне, не то наяву видит, как Койбас-ана – женщина в старинном одеянии и с рогами, вырастающими из плеч или головы (возможно, с овечьей головой) – подходит к домбре и гладит ее, шепча что-то. Она подносит домбру к губам и как бы дует в звуковое отверстие на передней деке.

 

***

Зауреш пришла с улицы, раздевается в комнате общежития. Скинула пальто, шапку, сапоги. Потом как-то обеспокоенно оглядывается. В комнате никого нет. Она снимает пиджак, расстегивает юбку. Что-то беспокоит ее, и она опять оглядывается. Никого нет, она начинает снимать юбку, но останавливается.

– Кто здесь?

Тишина. Зауреш подходит к окну, резким движением отбрасывает штору. Никого нет. Еще раз оглядывается. Осторожно заглядывает под кровать. Там чемоданы с пожитками и больше ничего. Открывает шкаф, там только носильные вещи, книги, бумаги, инструменты Аджигерея и посуда на полках.  Еще раз оглядывается. Спрятаться в скудно обставленной комнате просто негде. Она начинает снимать юбку через голову и вдруг опускает ее и смотрит в сторону домбры, стоящей в углу рядом с окном на столе. Зауреш подходит к домбре, осторожно берет ее в руки, недоумевая смотрит на нее, потом ставит обратно, берет свой домашний халат и выходит из комнаты переодеться в туалете.

 

***

Аджигерей возвращается домой. Зауреш хлопочет, накрывает на стол. Аджигерей садится за стол и видит в углу домбру, повернутую передней декой к стене. Он поворачивает ее и сердито спрашивает:

– Кто повернул мою домбру?

– Я.

– Зачем?

Зауреш мнется.

– Я не знаю. Она… Просто… Она будто смотрит на меня.

– Да?

– Да,  весь день. Что со мной, а?

Аджигерей успокаивающе обнимает Зауреш.

– Значит, ты почувствовала?

– Что?

– Ночью приходила Қойбас-ана.

– ???

– Қойбас-ана – покровительница домбрового искусства. И она  оживила мою домбру.

– ???

– Домбра мастера имеет душу, запиши в свою диссертацию.

Зауреш все еще молчит, переваривая сказанное.

– Не смотри на меня так. Вы постепенно привыкнете друг к другу. И больше никогда не поворачивай домбру лицом к стене. Это делают, когда музыкант умирает.

Они пьют чай. Зауреш молчит, обдумывая услышанное. Иногда поглядывает на домбру. Потом смущенно говорит:

– Послушай, а ночью…

– Что?

– Ну, ночью…

Аджигерей начинает понимать, но все еще делает вид, что не понял.

– Ночью, когда мы с тобой….

Аджигерей хохочет.

– Свет выключим.

– А она… Она в темноте видит?

Аджигерей все еще хохочет. Зауреш начинает обижаться.

– Слушай, если она – твоя небесная супруга… Что получается?

– Треугольник. Не воспринимай ты так буквально, я же не шаман, в конце концов.

– Не знаю, она смотрит.

– Ладно тебе, лучше послушай, как она теперь поет.

Аджигерей исполняет с подъемом «Зар Қосбасар».

 

***

В роскошно обставленной квартире Бижана за роскошным дастарханом сидят Бижан и Аджигерей. Они едят и выпивают. На углу  стола между ними разложены какие-то бумаги, распечатки. В специальной стеклянной витрине несколько роскошно изукрашенных домбр.  Бижан говорит:

– Значит,  упростишь, чтоб коню было ясно.

Аджигерей вздыхает.

– Ладно, перепишу.

– Не затягивай, хорошо. Мне в издательство скоро сдавать.

– А где жена, дети? – спрашивает Аджигерей.

Бижан машет рукой и презрительно говорит:

– Ааа, к родителям своим уехала. Что ей надо – не пойму. Все хочет доказать мне…

В комнату входит молодая красивая девушка, прибирает на столе, уносит со стола блюдо. Чувствуется, что между ней и Бижаном есть отношения. Аджигерей наблюдает за ними. Девушка выходит. Бижан вытирает руки салфеткой, встает, достает из витрины одну из домбр и подает Аджигерею.

– Новую взял.

Аджигерей настраивает домбру, наигрывает, потом подает домбру Бижану со словами:

– Пойдет.

– Как насчет твоей домбры? Мое предложение в силе.

– Зачем тебе она? У тебя вон их сколько, все красивые, дорогие, – кивает Аджигерей на витрину.

Бижан тяжелым взглядом смотрит на витрину, опять заходит горничная, ставит на стол новое блюдо. Но в этот раз Бижан  на ее кокетливые зазывные движения смотрит так же тяжело, как и на домбры. Аджигерей наблюдает за ними. Когда она выходит, Бижан разливает по  бокалам виски. Они поднимают бокалы:

– Счастливчик ты, Аджигерей.

Бижан опрокидывает рюмку в рот.

– Он, – Бижан большим пальцем показывает вверх, – дал тебе самое лучшее…

Аджигерей тоже опрокидывает рюмку.

– Да, такой женщины, как Зауреш, больше нет .

Бижан удивленно вскинул брови, потом тяжело посмотрел на Аджигерея и задумался.

 

***

Аджигерей  отмеряет от мотка рыболовной лески длиннющий – метров 10 –  кусок и отрезает. Середина лески зацеплена за ручку оконной рамы. Зауреш помогает ему, держит концы, чтобы не запуталась леска, то сближаясь, то отходя от Аджигерея. Так они складывают  ее в несколько раз. Аджигерей закрепляет снятую с окна середину лески на кончик электродрели.

– Витая струна – это спираль. У ней амплитуда вибрации большая даже на высоких тонах за счет скрытой длины. Но у нас такой струны в продаже нет.

– А раньше ведь вили из овечьих кишок?

– Эй, сейчас овец на комбикормах держат, кишки у них рвутся сразу. Раньше я покупал кетгут хирургический. Война в Афганистане началась, и кетгут из аптек исчез.

 

Включив электродрель, Аджигерей закручивает струну. Останавливает дрель, прикидывает длину, еще крутит.

– А струна не получится толстой? Мы ведь ее сложили?

– Поэтому специально я купил леску 0,1. Держи, не отпускай.

 

Аджигерей снимает леску с дрели и повязывает ее на домбру. Настраивает и пробует играть.

– Смотри, какой звук!

Он радостно играет, потом раздосадованно откладывает домбру.

– Звук плывет!

– Может взять  короче и меньше вить?

– Ладно, завтра попробуем, – раздраженно говорит Аджигерей.

 

***

Давешний француз пишет Аджигерея на видеокамеру в фольклорном кабинете. Бижан заглянул в кабинет, увидил эту сцену и помрачнел.

 

***

Бижан в кабинете ректора.  Судя по чайному сервизу на столе и кое-какому угощению, сидят они уже давно. Бижан встает, чтобы попрощаться с ректором:

Рад, что мы правильно поняли друг друга. Аджигерей станет неуправляемым, если обзаведется собственным жильем.

 

***

Аджи снится сон. Он на джайляу в одиночестве играет, прикрыв глаза,  на новой домбре «Балбраун» Таттимбета, слегка покачиваясь в такт музыке. И вдруг, открыв глаза, он обнаруживает, что качается на алтыбакан с красивой девушкой в длинном красном платье. Он непонимающе смотрит на нее, но она раскачивает качели все сильнее и сильнее, они взлетают в небеса. Иногда она на качелях поднимается над ним, иногда оказывается ниже. Они качаются и качаются. Кругом прекрасная лунная ночь на джайляу. Аджи как будто молодеет,  глаза его, обращенные к девушке, горят.

 

Аджи просыпается в своей комнате. Он смотрит на стоящую в углу и вроде бы излучающую в пробивающемся через легкую штору свете луны собственный свет домбру. Потом он виновато смотрит на спящую как дитя Зауреш.

 

***

Аджигерей сумрачно пьет чай, иногда тяжелым взглядом окидывает комнату. Зауреш беспокоится, никак не может понять, в чем причина плохого настроения Аджигерея. Наконец Аджигерей заговаривает:

– Похоже, он меня кинул.

– Кто?

– Ректор.

– Как?

– Я для него диссертацию написал. Он обещал мне государственную квартиру дать, когда в консерваторию они придут.

– И…

– Роздал опять своим. Мне сказал: ты – не бездомный, у твоей жены комната в общежитии.

Зауреш вдруг покачнулась и стала падать. Аджигерей подхватил ее:

— Что, что? Тебе плохо?

Зауреш отрицательно качает головой. Аджигерей отводит и укладывает ее на постель.

– Что с тобой? Не переживай, черт с ним, старым козлом. Зря я сказал.

Зауреш долго молчит.

– Ты заболела?

– Нет…

Зауреш притягивает к себе голову Аджигерея и шепчет ему что-то на ухо. Аджигерей, пораженный ее словами,  поднимается, отходит к окну, долго молчит, потом произносит:

– Я не хочу… Я не верю…

Зауреш ничего не понимает.

– Я не верю Богу. Он хочет посмеяться надо мной. Я невезучий. Он поманит ребенком и заберет тебя. Не хочу.

Пораженная Зауреш молчит.

 

***

Биажн сидит в роскошном ресторане с  буднично одетой Зауреш и что-то вкрадчиво говорит ей. На столе рядом с Зауреш роскошный букет. На лице Зауреш удивление сменяется непониманием, отвращением. Она быстро встает, Бижан хватает ее за руку, она выдергивает руку и убегает.

 

***

Аджигерей занимается с Мырзатаем в комнате общежития, поправляет его исполнение «Көкейкесті». Он показывает на своей домбре.

– Сейчас играют вот так. А старики исполняли вот так. Видишь, через лад кашаган открывается совсем другой мир. Каждый лад – это другие миры эмоций. Слышишь?

 

Он  несколько раз  берет четвертьтоновый лад, а потом играет фрагмент кюя. Мырзатай напряженно вслушивается. Вдруг его лицо светлеет, он немного наклоняется вперед.

– Ты услышал разницу?

Аджигерей еще раз повторяет фрагмент в двух вариантах.

– Слышишь?

Мырзатай более уверенно кивает головой.

– Правда слышишь?

Аджигерей вдохновленный начинает играть кюй с начала.

 

Зауреш, живот которой еще почти не заметен, писала что-то за столом,  поглядывая в разложенные перед ней книги. Тут она прислушалась к музыке, чем-то удивленная посмотрела  вверх, потом приложила руку к своему животу. Она ощутила, что над ее головой появился какой-то столб света, и он вибрирует в такт кюю, и через макушку что-то проникает в нее. Ребенок шевельнулся в ее чреве, и вдруг она услышала кюй как-то совершенно по-другому, более ярким, сочным, богатым оттенками, обертонами. И мир в целом стал виден ярче и четче, особенно Аджигерей. Зауреш радостно рассмеялась, обняв свой живот. Она сидит просветленная, прислушиваясь к ребенку внутри себя, и кюй продолжает звучать.

 

Аджигерей протягивает домбру Мырзатаю:

– Теперь ты.

Тот бережно берет инструмент.

– Ағай, в консерватории только и разговоров о Вашей новой домбре. Многие хотели бы ее купить.

 

Аджигерей, Зауреш и Мырзатай пьют вместе чай в комнате общежития. Зауреш вся светится от счастья, Аджигерей замечает ее состояние, но не хочет показывать при Мырзатае.

 

Вдруг из соседней комнаты доносятся крики и шум пьяного скандала, звуки падающей мебели, ударов, заплакал ребенок. Настроение у всех меняется, они прислушиваются к происходящему за стеной. Аджигерей спрашивает у Мырзатая, чтобы поддержать разговор:

– Ну вот, теперь у тебя есть диплом. Куда думаешь пойти на работу? Не в оркестр ведь?

Мырзатай серьезнеет, он мнется, потом  говорит:

– Ағай, я вообще-то пришел сказать. Я поступил на учебу в финансовый.

– А?

– С моим высшим  скоро стану дипломированным финансистом.

Аджигерей, не зная, что сказать, молча пьет чай. Неловкое молчание. Наконец Мырзатай  кладет ложечку в опустевшую чашку и говорит:

– Рахмет, жеңеше. У Вас отличный чай. Я пойду?

Аджигерей поднимается:

– Я провожу.

Они выходят. Оставшаяся одна Зауреш берет домбру, трогает струну. Раздается неприятный звук. Вздохнув, она ставит домбру обратно.

 

Аджигерей и Мырзатай идут по коридору общежития. Вышли на улицу. Аджигерей все еще молчит. У Мырзатая появилась надежда, что разборки не будет. Он робко, немного вопросительно говорит.

– Ағай, до свиданья?!

Мырзатай  уже  повернулся уходить, и вдруг его останавливает окрик Аджигерея:

– Стой!

Мырзатай обреченно останавливается, стоит, опустив голову.

– Какие финансы? Ты музыкант. Ты же говорил: диплом получу, потом будем заниматься.

– Ағай, я же не отказываюсь, я буду приходить к Вам.

– Иногда. Сначала раз в месяц, потом раз в год.

Мырзатай молчит, и Аджигерей продолжает.

 

– Посмотри на меня. Послушай мою запись в 18 лет, когда я только-только из аула от деда приехал и сравни. Я деградировал технически. Я не зарабатываю на хлеб музыкой, инструмент иногда месяц в руки не беру. Думаешь, это проходит бесследно? Ты будешь работать в банке, думать о банке, потом женишься, и все…

– Ағай, я…

– Чтобы достичь вершин, ты должен работать день и ночь, думать только о музыке.

– Ағай, мне тошно в оркестре. И солистом я  не стану.

– Ты рожден музыкантом.

– Ағай,  я… Никто не разрешит играть, как Вы учите. А по-другому я уже не хочу.

– Я думал, ты – мой ученик.

– Ағай, да посмотрите же вокруг. Я хочу ездить вот на такой машине, и чтобы моя жена выглядела шикарно, чтобы на нее оглядывались!

 

Аджигерей понимает, что Мырзатай озвучивает его собственные мысли, и потому становится агрессивным. Мырзатай чувствует себя неловко и потому тоже ведет себя наступательно.

– Ты предаешь свое призвание!

– К черту призвание! Не хочу в сорок лет быть приживалом!

– Ты! Подсвинок! Ты что сказал? – Аджигерей хватает Мырзатая за грудки.

– Кто в сорок лет не имеет собственного жилья, тот не мужик!

– Так квартира – это вторичный половой признак! Подонок!

Аджигерей сильно отталкивает от себя Мырзатая:

– Подонок, я всегда знал, что ты подонок!

Мырзатай бросается к Аджигерею. Проходивший мимо Арыстан удерживает Мырзатая. Аджигерей разворачивается и заходит в общежитие. Арыстан отпускает Мырзатая. Тот, плюнув, уходит восвоясии, а Арыстан догоняет Аджигерея:

– Извините, аға! Послушайте! Я давно хотел Вас попросить…

– Что тебе?

– Ағай, возьмите меня в ученики!

– Идите вы все!

Аджигерей идет к комнате. Арыстан растерянно смотрит вслед ему.

 

Идя по коридору, Аджигерей особенно четко замечает всю грязь, обшарпанность этого места. Ближе к комнате становятся опять слышны звуки соседской разборки, там уже не грохочут, а просто говорят на повышенных тонах что-то неразборчивое. Войдя в комнату, он обнаруживает, что Зауреш обнимает соседскую заплаканную девочку 3-5 лет, пытается утешить ее, угостить сладким.

Это наша соседка, – объясняет она Аджи ласковым голосом.

Аджигерей молча кивает головой, ложится, смотрит на них. Девочка, немного придя в себя, тянется руками к домбре. Зауреш не знает, как поступить. Аджигерей говорит:

– Можно, – и отворачивается к стене.

 

Девочка перебирает струны, потом притягивает голову Зауреш  и шепчет ей на ухо. Та встает:

– Мы в туалет.

Аджигерей молчит. Зауреш за руку выводит девочку в коридор, там звуки поутихнувшего было скандала слышны сильнее, и девочка прижимается к Зауреш.

 

Они заходят в грязный общественный туалет с забитыми унитазами, лужами на полу. Зауреш растерянно смотрит на тапочки на ногах девочки. Но та не смущается и привычно присаживается прямо в углу у двери…

 

***

В комнату заходит заплаканная соседка и забирает дочь. Аджигерей все еще лежит лицом к стене. Зауреш присаживается к нему на кровать:

– Чай будешь?

Аджигерей молчит. Комнату заливают лучи закатного солнца. Не поворачивая головы, Аджигерей глухо говорит:

– Я не хочу, чтобы мой ребенок всю жизнь скитался по чужим углам, как я. Я не хочу ребенка.

 

***

Аджигерей видит сон. Вода, вода до самого горизонта, но она неглубокая. Небо закрыто серой, низко висящей пеленой. Странное оранжевое освещение, как бывает, когда солнце на закате посылает свой последний привет через тучи. Сам он стоит на берегу. Зауреш по колено в воде ведет к берегу голенького малыша в одних трусиках. Они проходят мимо Аджигерея. Зауреш как будто и не видит его. А малышка ясными глазами смотрит в глаза Аджигерею и улыбается.

 

***

Аджигерей проснулся и обнимает лежащую рядом  без сна Зауреш.

– Прости меня, прости.

Зауреш молча плачет, слезы льются из ее глаз. Аджигерей прижимается губами к ее животу, лежит так некоторое время, потом опять обнимает Зауреш, кладет ее голову себе на плечо:

– Она простила.

После паузы Зауреш спрашивает:

– Кто она?

– Дочка.

– Откуда ты знаешь?

– У ней взгляд такой… Тенгри нам послал дочь.

После паузы Аджигерей глухо говорит:

Лишь бы ты осталась живой.

 

***

Мясной отдел еще по-советски  выглядящего  продмага. Аджи стоит в очереди с бабульками и пожилыми людьми. Когда доходит его очередь, он показывает на один из подносов в прилавке-морозильнике:

Мне вымени 3 кило.

Прдавщица взвешивает.

Здесь только  2 кило осталось. Будете брать?

Да. И еще…

Тут к прилавку стремительно подходит  хорошо одетая женщина, она бросает на прилавок целлофановый пакет с выменем и  высокомерно говорит:

Верните деньги. Эту гадость моя собака отказывается есть.

Продавец пожимает плечами и кладет пакет на весы.

Полтора кило, – он обращается к Аджи. – Будете брать?

Аджи багровеет и выходит из очереди.

 

***

Аджигерей сидит за столом и что-то пишет, поглядывая на отпечатанную страницу, разложенные вокруг книги. Для письма он использует принтерную бумагу с отпечатанным на одной стороне текстом, предварительно жирно перечеркнув напечатанный текст и перевернув лист. Он очень сильно наклоняется над столом, потому что у него слабое зрение. В будущем он тоже всегда так сидит. Зажигает настольную лампу. Зауреш на уголке стола рядом с ним накрывает скудный ужин, они ужинают, и Аджигерей продолжает писать. Иногда потягивается, трет глаза, крутит головой и опять за работу.

 

Зауреш, лежа в постели, смотрит, как работает Аджигерей, и засыпает. Проснувшись утром, она опять видит Аджигерея за работой. Она подходит к нему, он обнимает ее, прижимается головой к ее животу.

– Ты что, совсем не спал?

– Нет, спал, я  недавно встал.

 

***

Вечер. Аджигерей опять за столом. Он пишет, потягивается, потом говорит Зауреш.

– Хочешь пройдемся?

Они идут рядом по улице. Аджигерей закуривает, но замечает, что ветерок относит дым к Зауреш и быстро тушит сигарету.

– Все, больше не курю.

Они проходят мимо летней площадки ресторана. Громыхает гнусавая музыка, дымит мангал. Зауреш ускоряет шаг. Аджигерей берет ее под локоть:

– Плохо?

Зауреш отрицательно качает головой и идет дальше.

Они идут по аллее. Зауреш успокоилась, идет медленно, лицо порозовело.

– Знаешь, в последнее время не могут слушать вот такую музыку. Живот будто рвут крючьями.

– Ты врачу говорила?

– Нет. Не бойся, просто наша дочка терпеть не может гнусные звуки.

– Гнусные?

– Да. Помнишь, ты говорил о лакейских голосах, о лакейской музыке? Я тогда не поняла. А теперь понимаю. Точнее, я через  малышку чувствую, что такое «гнусная музыкальная мысль».

Аджигерей вздыхает:

– Ей будет трудно…

Они продолжают прогулку. Впереди них неторопливо переваливаясь идет голубь. Зауреш внимательно смотрит на него, на его хвост, потом хохочет:

– Ох, она будет гонять голубей.

Аджигерей непонимающе смотрит на Зауреш.

– Представляешь, мне вдруг захотелось схватить голубя за хвост. Так странно, я одновременно слышу и вижу за себя и за нее.

Аджигерей продолжает вопрошающе смотреть на нее.

 

– Ярче, интереснее, новее. Мир будто подсвечен изнутри.

Аджигерей обнимает Зауреш за плечи, и они продолжают прогулку. Когда они пересекают трассу, вдруг притормаживает дорогая машина. Из нее выходит дорого одетый холеный Бижан. Он свысока кивает Зауреш и обнимает Аджигерея.

– Поехали, здесь рядом.

Аджигерей отрицательно качает головой. Бижан с улыбкой обращается к Зауреш:

– Умная жена не держит мужа у юбки.

– Да, конечно. Иди, Ажкен! – говорит Зауреш смущенно.

– Там собрались влиятельные люди. Познакомишься, – уговаривает Бижан.

– Рахмет, – Аджигерей качает головой, отказываясь.

– Как знаешь.

 

Бижан уезжает. Зауреш и Аджигерей смотрят вслед машине, и прдолжают прогулку. Они идут мимо солидного, но не нового  дома, во дворе которого играют ярко одетые дети. Оживление, гам. Зауреш засмотрелась на это.

Аджигерей вдруг говорит:

– У нашей дочки будет дом.

– Ты нашел заказ на диссертацию?

– Нет, ну их. Такие заказы редки. Я буду писать контрольные для заочников, рефераты, курсовые, дипломные.

– А откуда?

– Фирма одна, заказов – море.

– Хорошо платят? – с каким-то унынием спрашивает Зауреш.

–  Копейки. Зато огромный рынок! Лишь бы ты осталась живой.

– Как бы я хотела, чтобы ты писал что-то свое.

– И за это получал деньги… Или концертами зарабатывал, да, – горько смеется Аджи.

А может делать домбры? – с надеждой говорит Зауреш.

Аджи отрицательно качает головой:

Слишком мало тех, кто ценит звучание. Да и денег у таких музыкантов нет. Сейчас в цене дизайн, вставки из шпона дорогих пород. А у меня глаза уже не те.

Зауреш огорченно молчит, и Аджигерей утешает ее:

– Ничего, руку набью. Это тренировка.

 

***

Зауреш опять засыпает, глядя, как работает Аджигерей.

 

***

Аджигерей пишет и, не отрываясь от работы, выпивает чай, который принесла Зауреш. Через какое-то время он откладывает ручку, потягивается, трет глаза, потом правое подреберье.

Зауреш:

– Отдохни. Сыграй что-нибудь для дочки, она соскучилась.

Аджигерей рассказывает, настраивая домбру:

Гуси перед осенним перелетом убивает всех слабых членов стаи. Это жестокая необходимость, ведь диким гусям предстоит перелет в несколько тысяч километров над Гималаями. Вся стая может погибнуть из-за того, что одна птица будет лететь медленно. Как-то в конце лета мой ата нашел в камышах гусыню с неправильно сросшимся крылом. Гусак прятал свою подругу от стаи. Дед взял гусыню домой, чтобы вылечить ее, гусак полетел за ним. Когда дед уехал за средством для лечения, кто-то из родственников прирезал больную птицу и выбросил во двор ком перьев. Прятавшийся неподалеку гусак страшно закричал и умер. В память об этом Жунусбай-ата  создал кюй «Қоңыр қаз» – «Дикий гусь».

Аджи исполняет кюй Жунусбая. Потом опять садится за работу.

 

В дверь стучится и заходит Бижан. Аджигерей встает, встречает его. Они обнимаются, Бижан величественно кивает  Зауреш и проходит на тор. Зауреш ставит чайник, начинает суетиться в кухонном уголке. Бижан, оценивающим взглядом  осмотревший комнату ,  говорит ей несколько свысока:

– Женгей, не беспокойтесь, я на диете. Пришел показать вам свой новый диск.

Он достает из портфеля СД-альбом из двух дисков, шикарно оформленный наподобие книжки с несколькими страницами фото Бижана. Зауреш и Аджигерей рассматривают альбом:

– Красота какая, – хвалит Зауреш как вежливая хозяйка.

– Я Вам подпишу, – говорит Бижан. Берет со стола ручку Аджигерея, рассматривает ее, откладывает, достает из портфеля паркер, неторопливо откручивает крышку, красивым жестом изысканно подписывает альбом на первой странице.

– Какой репертуар, старых кюйши исполнил? – спрашивает Аджигерей.

– Нет, только свои кюи, – величественно отвечает Бижан. Потом серьезнеет:

– Аджи, пора тебе понять, время изменилось, старые мастера не нужны современному слушателю. Нужно идти навстречу публике, и ты станешь ее кумиром.

– Кумиром жирных агашек и истеричных дамочек…

– Завидуешь? Спроси у любого прохожего: кто такой Таттимбет, кто такой Байжигит. Никто не знает. А ты хочешь, чтобы их кюи слушали, понимали. Твои слушатели – те, кто  скакали на лошади и рубились за свободу, они давно умерли. От пуль, от голода. Умерли. Сто лет назад умерли. А спроси, кто такой Бижан. Народ меня любит, мои кюи утешают, радуют, заставляют мечтать. Эх!

– Когда выйдет книга?

– Моя?

– Да.

– Скоро.

Бижан досадливо машет рукой и переводит разговор на другую тему. Берет в руки домбру, рассматривает ее, начинает наигрывать на ней свой кюй, нарочито красиво двигая холеные руки, потом досадливо отставляет ее:

– А, ты, Аджи,  неисправим. Не потрудился украсить инструмент. А я хотел Даке сказать, чтобы он выкупил твою домбру за хорошую сумму.

Зауреш возмущенно открыла было рот, но Аджигерей заинтересовался:

– Сколько заплатит?

– Ну, я хочу тебе помочь, побольше вытащить из него. Но ты сам понимаешь… Вида нет у твоей домбры.

– Это же инструмент, а не шкатулка, звук какой!

– Кто сейчас в звуке разбирается? Ты и себя подать не умеешь, и товар твой таков. Я тебе много раз говорил… Да, Аджи, обо мне статья тут вышла, нужно ее на русский перевести.

Бижан достает из портфеля глянцевый журнал, раскрывает и показывает Аджигерею.

– Текста немного, лучше тебя никто не переведет.

Аджигерей вздыхает и берет журнал. Бижан застегивает замочек портфеля и встает:

– Так я завтра пришлю за переводом?

Подойдя к скромному дастархану, Бижан отщипывает кусочек хлеба, величественно бросает Зауреш:

– Ауыз тидым, рахмет.

Он кивает Аджигерею и выходит из комнаты.

Аджигерей и Зауреш молчат. Потом Зауреш неуверенно начинает:

– Аджи, может быть Бижан прав. Тебе надо больше вращаться среди влиятельных людей?

– Ерунда.

– Но ведь Бижан.

– Я не умею, я не Бижан. А вот за домбру если заплатят хорошо…

– Опять?

– Заплатили бы хорошим врачам… Лишь бы ты осталась живой.

– Аджи, хватит, а. Не говори так больше.

Аджигерей гладит Зауреш по голове как ребенка и отворачивается. Отвернувшись, глухо говорит:

– Я все равно боюсь.

– Будь мужчиной, а!

– Да буду я жертвой за вас!

Зауреш уже и не знает, что сказать. Просто качает головой и кладет руку на плечо Аджигерея.

 

***

Аджигерей беспокойно ждет у справочной роддома, подходит к окошку.

– Қарындас, есть новости?

– Ваша жена еще не родила.

Аджигерей поворачивается, чтобы отойти.

–  Ағай, я пошутила. Суюнши. Дочка у Вас.

– А жена?

– Все хорошо.

Аджигерей плачет, не скрывая слез, всхлипывает как ребенок, трет огромными кулаками глаза. Потом вытаскивает из кармана деньги, не пересчитывая, сует их в окошко  и уходит.

 

***

Аджигерей с другом и его женой встречает у роддома Зауреш с новорожденной дочкой. Он протягивает ей скромный букет и берет из рук медсестры сверток с младенцем. Садятся в старенькую машину.

 

***

Зауреш, Аджигерей с ребенком входят в комнату. На маленькой газплите казан. Постель завалена какими-то свертками, пакетами, в центре комнату б/у ванночка, коляска, радиатор. Аджигерей объясняет:

– Подруги твои  принесли.

 

Аджигерей садится на стул с дочкой Даной в руках. В лице его такая сдержанная радость и гордость. Потом он кладет дочку на постель и обнимает Зауреш.

 

***

Одетые уже по-домашнему, Зауреш и Аджигерей готовятся купать дочку, Аджигерей наполняет кипяченой водой из ведра ванночку, Зауреш проверяет локтем температуру воды, рядом радиатор. Зауреш начинает разворачивать малышку, Аджигерей вдруг зажигает свет в комнате и задергивает штору. Зауреш непонимающе смотрит на него.

– Она же девочка, – торжественно говорит Аджигерей.

Начинается купание.

 

***

Ночь. Аджигерей спит, а Зауреш возится с малышкой, которая то кряхтит, то плачет. Наконец Зауреш тихонько толкает Аджигерея:

– Аджи, возьми ее.

Аджигерей вскакивает, трясет головой и начинает одевать брюки. Зауреш удивленно смотрит на него:

– Ты куда?

– Она же девочка, – говорит Аджигерей нежно и берет на руки дочь, укачивает ее, чуть слышно  мыча мелодии казахских песен, в т.ч. «Алқоңыр».

 

***

Утро. Зауреш просыпается. Аджигерей пишет за столом, рядом с ним в коляске спит дочь.

Зауреш спрашивает:

– Ты не поспишь еще? Ведь воскресенье.

– Большой заказ  привалил.

Надев халат, Зауреш подходит к нему, целует в щеку, смотрит на бумаги.

– Расценки такие же мизерные?

Аджигерей потягивается, растирает правое подреберье.

– Ну и что, объемом возьмем. Чай поставь.

Зауреш подает чай на край стола. Малышка заплакала. Аджигерей вскакивает и подходит к коляске, начинает разворачивать пеленки. Зауреш встает.

Малышка пытается ухватить ртом сосок  голого до пояса Аджигерея. Он хохочет.

– Зауреш, ты чай попей. Тебе же кормить. А то она меня раздоит.

 

Зауреш кормит девочку и говорит пьющему чай Аджигерею:

– Я тоже  могу писать  курсовые на продажу.

– Ты отдыхай, кушай, гуляй. Чтобы молока было побольше.

 

***

Аджигерей в комнате с дочкой. Она хнычет и кряхтит. Он пытается укачать ее в коляске, потом берет на руки. Она не успокаивается, ищет ртом грудь. Аджигерей дает ее пососать согнутый мизинец. Дочка какое-то время сосредоточенно сосет, потом выплевывает и опять начинает хныкать. Аджигерей кладет ее на постель, быстро берет домбру, садится рядом, начинает ей что-то наигрывать. Дочка прислушивается и замолкает. Аджигерей играет, постепенно начинает вырисовываться мелодия кюя «Ақ қозым». Тут малышка начинает орать не в шутку. Аджигерей откладывает домбру, вскакивает, берет дочку на руки.

 

***

Зауреш, лежа на кровати, смотрит на завернутую малышку. Аджигерей садится рядом на стуле и играет кюй – нежный и шаловливый. Дочка поворачивает головку на звук музыки. Зауреш спршивает:

– Что за кюй?

– «Ақ қозым»

– Твой?

Аджигерей утвердительно кивает головой.

 

***

Аджи снится сон. Он опять на качелях с девушкой-домброй. Вначале он качается нехотя – уставший  – но потом увлекается, звучит «Балбрауын», кругом прекрасная ночь. Аджи как будто молодеет. Они смеются с девушкой-домброй от  переполняющего их счастья существования. Кажется, сейчас они улетят далеко-далеко, качели поднялись в небо. Но тут взгляд Аджи падает на Зауреш с дочкой на руках. Они такие маленькие, тусклые, где-то внизу. У Зауреш усталый вид, она печально смотрит на Аджи, а Дана тянет руки к отцу, она тоже хочет покачаться на небесных качелях. Аджи смотрит на них, они все ближе и четче, и музыка «Балбрауына» сменяется «Ақ қозы».

 

***

Прошел год. Аджигерей пишет за столом. У него усталый и немного отечный вид. Дочка ползет к нему. Зауреш, готовившая еду, подхватывает ее:

– Папа работает, не мешай.

Девочка хнычет, тянется к отцу.

У Зауреш на плите что-то закипело, Как только Зауреш  кладет девочку на пол, та опять ползет к отцу.  Держась за ножку стола, она привстает, подтягивается, так что над столом показывается ее головка. Аджигерей кладет ручку и смеется.

– Что за звездочки  поднялись над горизонтом. Это глазки моей дочки.

Он сажает к себе на колени Дану, осторожно нюхает ее макушку. Дана тянется к ручке, он дает ей чистый листок и помогает правильно взять ручку.

– Ладно, сделаем перерыв, – говорит он.

Дана увлеченно калякает, потом бросает ручку, пытается заползти на стол, тянет руки к домбре. Аджигерей снимает домбру со стола, пересаживается на постель, сажает Дану рядом с собой. долго настраивает домбру, начинает играть  «Ақ қозым». Домбра не строит, на середине кюя он останавливается, вновь подстраивает. Домбра звучит тускло.

Аджигерей раздраженно откладывает ее. Дана перебирается по постели и  наваливается на домбру. Зауреш глядит на это и нервничает:

– Она сломает.

– Нормально.

 

Дана усаживается, кладет домбру поперек коленей, попутно  задевая ею о стену.  Зауреш уже не может сдержаться.

– Забери у ней.

– Пусть. Домбра зарядится детской энергией.

Дана сидит, «играет», подражая отцу. Потом подталкивает домбру отцу и хнычет. Аджигерей смеется, берет в руки домбру и начинает играть кюй «Прощание Жумагула с младшей сестрой и гнусавой женге», попутно объясняя дочери:

Мастера по имени Жумагул схватили солдаты белого царя, разрешили перед смертью попрощаться с семьей. Это он прощается с младшей сестрой и гнусавой женге.

В этот раз домбра звучит получше. Зауреш шутит:

– Твоей небесной супруге не хватает внимания.

 

***

Другой день. Дана подползает к отцу, встает, опираясь на его ноги. Аджигерей  раздраженно подхватывает девочку и отдает ее подбежавшей, виновато выглядящей Зауреш. Дана начинает плакать, отталкивает мать, тянется к отцу. Аджигерей раздраженно говорит:

– Я же работаю…

– Извини, извини.

Дана продолжает кричать, и Зауреш уносит девочку из комнаты в коридор. Аджигерей, вернувшийся было к работе, бросает ручку, растирает правое подреберье, берет домбру и пытается играть. Домбру звучит тускло, и он в раздражении отставляет ее.

 

***

Зауреш возвращается в комнату с Даной на руках. Спускает девочку на пол. Аджигерей, возившийся с домброй, отставляет инструмент, встает, подхватывает Дану, начинает подбрасывать ее. Зауреш спрашивает:

– Чай поставить?

– Извини меня,  устал я.

Он опять трет правое подреберье.

– Ажкен, может тебе печень проверить, а?

– Ерунда, просто из-за близорукости сильно наклоняюсь, ребра сдавливают печень.

– Но это опасно. Ты себя загонял.

– Нет. Я скоро начну делать упражнения, все пройдет.

– Скоро – это когда?

– Когда квартиру купим!

Зауреш недоверчиво смотрит на Аджигерея. Тот говорит:

– А что, наша дочка – удачливая. Заказы просто прут.

– Но цены растут…

– А  еще домбру можно продать и купить квартиру побыстрее.

– Это  твоя домбра!

Дана подползла к порогу, пытается открыть дверь и выползти в коридор. Зауреш подхватывает заплакавшую девочку. Аджигерей говорит:

– Видишь, Дане здесь тесно!

– Ты – музыкант!

Аджигерей машет раздраженно рукой и садится за работу.

 

***

Аджи видит сон. Девушка-домбра ведет за руку Дану. Они идут ночью по степи, потом постепенно поднимаются на степной холм.  Дана отвлекается, смотрит по сторонам, но Домбра мягко и настойчиво ведет ее, что-то показывая ей вдали. Оказывается, она показывала на Койбас-ана, стоящую на вершине холма. Домбра подводит Дану к Койбас-ана, та ласково гладит девочку по голове. Глаза Даны сияют. Қойбас-ана хочет взять Дану на руки.

Неееет, – кричит Аджи и просыпается в комнате общежития, видит Дану, спящую в манежике, Зауреш, лежащую рядом с ним, и засыпает опять.

И ему опять снится сон. Теперь уже он сам, мальчишкой в ночной степи на возвышенности встречает Қойбас-ана. Она держит в одной руке домбру, в другой – уздечку и спрашивает:

Дитя мое, Аджигерей, что ты выберешь – домбру или уздечку?

Мальчик со смехом протягивает руки к домбре, берет ее.  Қойбас-ана вздыхает и нюхает его лоб.

Ты сделал правильный выбор. Твоя судьба – бесконечные страдания. А ведь мог выбрать богатство и быть несчастным всю жизнь.

 

***

Аджигерей пишет. Одетая по-уличному Зауреш говорит:

– Ажкен, я пошла, а ты с дочкой пообщайся, ладно?

Аджигерей встает из-за стола, целует Зауреш и говорит Дане.

– Давай будем с тобой варить струны.

Зауреш смеется и выходит

 

У Аджигерея на плитке на малом огне стоит кастрюлька с кипящей водой, внтури моток лески на один раз.  Он выключает огонь и обращается к Дане:

– Пусть остывает, так мы снимем с лески закалку.

Аджигерей срезал лады с домбры, чистит и шлифует гриф, навязывает новые лады, рядом стоит, опираясь о его колени Дана. Вдруг она попыталась схватить канцелярский ножик, но Аджигерей перехватывает ее руку.

– Эй-эй, нельзя.

Дана хнычет. Аджигерей откладывает домбру, берет на колени Дану и начинает играть с ней:

– Басбармақ,

Балалы үйрек,

Ортан терек,

Шылдыр шүмек,

Кішкене бөбек.

Құыр-құыр-құырмаш,

Балаларға бидай шаш,

Тауықтарға тары шаш,

Қонақ келсе есік аш.

Мына жерде шай бар,

Мына жерде май бар,

Мына жерде сүт бар,

Мына жерже құрт бар,

Мына жерде қант бар,

Мына жерде жент бар,

Мына жерде қатық бар.

Ал, мына жерде қытық бар.

 

Аджигерей щекочет Дану, они оба смеются и падают на постель. Аджигерей, лежа, поднимает Дану на руках над собой, изображая самолет, опускает дочку себе на грудь, гладит по голове, приговаривая:

– Құдай бере салған.

Аджигерей вылавливает рукой струну из кастрюльки, натягивает ее на  домбру, подмигивает Дане:

Ну-ка.

Он навстраивает домбру, которая зазвучала свежо, начинает потихоньку фальцетом напевать «Гауһартас». Дана как может подпевает. Потом Аджигерей  сажает ее себе на колени, и они «играют в четыре руки». Входит Зауреш:

– О, Ажкен, вот тебе и ученик!

Аджигерей меняется в лице. Он ссаживает Дану с колен, которая неуверено – то ли идет, то ли ползет к матери, и говорит насупившись:

– Моя дочь не будет кюйши.

Зауреш все еще улыбается:

– Ну, откуда ты знаешь, а вдруг у ней есть способности.

– Да, есть. У ней есть слух, который встречается реже всего, – тембральный слух. Этот слух создает композиторов. Все остальное можно воспитать.

– Откуда ты знаешь, что у ней есть этот слух, тембральный?

– Заметил. Когда она слышит какой-то новый, интересный звук, она прислушывается, задумывается.

– Ну вот видишь!

– Моя дочь не будет нищим кюйши!

– Но ведь многие музыканты преуспевают!

–Те, кто обезъянничают перед толпой. Нет, пусть будет банкиром, компьютерщиком, кем угодно, но не музыкантом.

Зауреш открыла рот, чтобы сказать что-то, но взглянула на возбужденного Аджигерея и промолчала, начала выкладывать из сумки продукты – все развесное, дешевое, в полиэтиленовых  пакетих. Достала один банан, помыла его, раскрыла и дала дочке

– Представляешь, здесь неподалеку магазин открылся – все такое дешевое. Вот, решила Дану угостить. А сами будем кушать суп из лески?

Уже успокоившийся Аджигерей говорит:

– Смотри, как звучит.

И начинает наигрывать «Ақ қозым». Зауреш с печальной улыбкой говорит:

– Моя соперница любит, чтобы за ней поухаживали.

Аджигерей отвечает:

– Мукагали-акын сказал:  Сен менен от іздеме,

Құрмет ізде. (Ты не жди от меня огня, жди уважения)

Аджигерей вздыхает, откладывает домбру, притягивает и обнимает Зауреш:

– Все знаю, молодость твоя проходит в нищете. Потерпи. Обзаведемся квартирой, потом и остальное будет.

Они сидят задумчивые, обнявшись. К ним подходит Дана, расталкивает их и устраивается посередине. Аджигерей со смехом берет ее на колени и щекочет:

– Вот еще одна ревнивица.

 

В дверь стучатся. Входит и останавливается на пороге хорошо одетый, возмужавший Мырзатай с многочисленными пакетами в руках. Аджигерей серьезнеет, спускает дочь с колен.

– Аға, повинную голову меч не сечет. Простите. Женгей, я только услышал о рождении дочки, зашел поздравить.

Зауреш принимает от Мырзатая пакеты, кладет на постель, вынимает красивое дорогое детское платье, яркую большую игрушку, там еще какие-то вкусности.

– Ой, рахмет. Данажан, вот.

Зауреш протягивает Дане игрушку. Та прижимает ее к груди. Зауреш ставит чайник, начинает готовить дастархан.

– Тебе нравится? – робко спрашивает у  малышки Мырзатай.

Аджигерей смягчается, но говорит с сарказмом.

– Как дела, банкир?

– Аға, не надо, а? Нормально у меня. Работаю и заочно заканчиваю учебу.

– Трудно? – спрашивает Зауреш.

– Ничего, музыканты – народ усидчивый.

– А ты… – начал было Аджигерей, но под укоризненным взглядом Зауреш осекся. – Инструмент хоть иногда в руки берешь?

– Да, стараюсь успевать.

– Что-нибудь новое разучил?

– По Вашей записи пробую «Зар Қосбасар».

– Дааа? – с некоторым недоверием тянет Аджигерей и протягивает Мырзатаю домбру. – Ну-ка, покажи.

– Это та домбра, да? – оживляется Мырзатай. – Аға, я еще не до конца выучил. Хотел посмотреть Ваше исполнение вживую.

– Давай, давай, посмотрим, как банкиры играют.

Мырзатай берет в руки домбру и начинает играть…

Все вместе пьют чай. Аджигерей говорит:

– Неплохо, вижу, что работал, что слушал. «Зар Қосбасар» – один из самых глубоких кюев Таттимбета. Я его в первый раз выучил в тайне от деда, когда мне было 11 лет. Хотел блеснуть перед друзьями, начал играть кюй, а тут в дом вошла соседка – старуха Мугульсум, ударила меня палкой и обругала. Мы – мальчишки – бросились врассыпную. Вечером я рассказал о случившемся деду. Он всегда за меня вступался, полаула попробовало его камчу из-за моих шалостей. А тут он сказа: «Мугульсум права, тебе еще рано исполнять такой кюй», потом подумал и попросил исполнить для него. Долго он тогда смеялся… Перед самой своей смертью, когда мне уже было 17, он начал  учить  меня исполнять «Зар Қосбасар». Страшно сказать, четверть века прошла, а я все еще не понимаю этот кюй до конца.

 

Аджигерей начинает исполнять «Зар Қосбасар» Таттимбета. Закончив, он помолчал и продолжил рассказ.

– Студентом я на летних каникулах всегда на стройке подрабатывал. Как-то  мы строили кошару неподалеку от дома Мугульсум. День был очень жаркий, и я зашел к ним во двор попросить воды. Сын Мугульсум начал ворчать, а мать его одернула, сказала: «Ты хоть знаешь, с кем ты говоришь!», потом подошла ко мне и поцеловала мне руку…

 

Все опять замолчали. Аджигерей взял на руки дочку. Зауреш спросила:

– А почему нельзя исполнять этот кюй ребенку?

– Это кюй-плач, кюй родительского горя по ребенку. Когда подросток смотрит на окружающих как старец и говорит как старец – это же ненормально. Так и «Зар Қосбасар» неуместен для ребенка. Не надо силой пробуждать в детском сердце эмоции, не соответствующие его возрасту.

– Аға, у меня в банке отпуск, я хотел попросить на неделю Вашу домбру.

Последовала пауза.

– Ажке, прошу, это моя давняя мечта – играть на Вашей домбре.

Аджигерей улыбнулся и  протянул ему домбру.

Когда гость ушел, Зауреш проворчала:

– Ну и наглец.

Аджигерей шутливо ответил:

– Ничего страшного. Пусть токал наша проветрится, погуляет. И, кстати, у парня не блажь, он может стать большим домбристом.

 

***

Аджигерей пишет. Дана играется на полу посередине комнаты, а Зауреш, стоя на стуле, роется в верхней полке шкафа. Она вытаскивает оттуда какую-то стеклянную бутылку, внутри которой жидкость цвета насыщенного чая. Зауреш удивленно рассматривает бутылку, потом вдруг вспоминает.

– Ажкен, смотри, это же прополис на спирту.

– Какой прополис? – не отрываясь от письма спрашивает Аджигерей.

– Помнишь, мы делали лак Страдивари? – cмеется Зауреш.

Аджигерей встает и подходит к Зауреш, берет бутылку, помогает ей спуститься со стула, смотрит бутылку на свет:

– Муть поднялась, а так, посмотри – какой насыщенный, благородный цвет. Поздравляю, Зауреш, ты открыла идеальную грунтовку. Прополис – бальзам и клей, он защитит домбру и от влаги, и от грибка. Красота!

– Кстати, уже десять дней прошло, где моя соперница? – шутливо говорит Зауреш.

– Ничего, ничего, пусть. Мырзатай зарядит ее молодой энергией.

 

***

Аджи один в комнате, как всегда пишет. Стук в дверь. Заходит Мырзатай. Лицо его светится от счастья. В одной руке домбра, в другой – гостинцы в пакете. Аджи обрадовался гостю, приобнял его.

Заходи. Как ты?

Аджи берет домбру:

Нагулялась?

Он сидит и наигрывает на домбре. Рядом Мырзатай. Домбра поет, как никогда. Аджи рассмеялся.

О, бесстыжая,  две недели днем и ночью в объятьях молодого мужика!

Мырзатай смущенно улыбается.

А ну-ка давай ты, – Аджи отдает домбру Мырзатаю.

Тот устраивается с домброй поудобнее и ударяет по струнам. Неожиданно он болезненно морщится. Ударяет еще раз. Лицо перекосилось от боли. Аджи непонимающе смотрит на него.

Аға, струны будто током бьют.

Да ну.

Аджи берет домбру, начинает играть на ней. Передает Мырзатаю. Тот осторожно начинает играть и опять кривится от боли. Аджи берет его правую руку и рассматривает пальцы.

Ерунда какая? Ты же дома играл?

Мырзатай недоумевающе и немного испуганно кивает, потом опять бьет по струнам. Видно, что он испытывает страшную боль.

 

***

Зауреш заводит с прогулки Дану.  Аджигерей как всегда пишет, низко наклонившись над столом. В углу на столе стоит домбра. Зауреш, разувшись и разув Дану, проходит в комнату, целует Аджигерея в щеку.

– О, вернулась наконец, – шутливо говорит она, глядя на домбру на столе. Аджигерей подхватывает дочку, подбрасывает ее, а Зауреш тем временем осторожно берет домбру в руки, притрагивается к струнам.

– Поет, – говорит Зауреш.

Аджигерей смеется:

– Еще бы!

 

***

Ночь. На постели у стены спит Дана. Рядом лежат Аджигерей и Зауреш. Аджигерей говорит:

–Знаешь, цены на квартиры пошли вниз… если так и дальше будет, скоро купим.

Зауреш смотрит на отблики фонарей в окне и говорит:

И сразу купим тебе письменный стол.

– Свой стол… Знаешь, в типографии на Кок-базаре продают нарезанную газетную бумагу. Дешево.

– Зачем она тебе?

– Ты не понимаешь. Принтерная бумага – она… неживая. А газетная впитывает чернила. Еще студентом мечтал, как буду сидеть в своей доме, за своим столом и писать роман…

– Так сразу роман? – смеется Зауреш.

– Да, роман о музыке, о музыкантах и музыкальных мастерах. Читала «Доктор Фаустус»?

– Нет.

Аджигерей не слушает, он увлекся.

– У меня тоже будет сумасшедший теоретик вроде Леверкюна. У нас в консерватории такой преподаватель был, он изобрел новую теорию гармонии. Он связывает развитие европейской музыки в ХХ веке с развитием квантовой физики… Часами  толкует об этом. Ничего не понимаешь, но все равно захватывает.

– Он у нас бывал?

– Нет, он ушел из консерватории. На барахолке автозапчастями торгует.

– Ничего себе.

– Его диссертацию  зарубили.

– Он правда сумасшедший?

– Нет. Нервный, конечно.

– А он на тебя не обидится?

– За что?

– За сумасшедшего теоретика?

– Не знаю… Да, он по-казахски не читает. Кстати, Арнольд Шонберг обиделся на Томаса Манна.

– Кто такой Шонберг?

– Основатель атональной музыки… Манн использовал его идеи, когда писал Леверкюна.

– Интересная музыка?

– Ерунда. Теория красивая, а музыка – ерунда. Когда много теоретизируют, так и получается. Послушать европейских теоретиков, так красивая мелодия – это язычество. А я считаю – без красивой мелодии музыки нет.

Ты тоже много теоретизируешь, – тихонько смеется Зауреш. – А домбру и в руки не берешь.

Хочешь, я тебе сыграю?

Сейчас? Дану разбудишь.

Я потихоньку.

Аджи встает, тихо берет домбру и сидя на краю постели начинает тихонько играть «Еңлік», временами сбивается, начинает заново.

Я этот кюй не слышала? Что это?

Это я тебе посвятил.

Мне?

Зауреш слушает, приподнявшись в постели. Когда Аджи останавливается, они долго молчат. Зауреш  очень взволнованна, но чтобы скрыть чувства, с шутливой строгостью говорит:

Не хватает чего-то.

Да, я еще не закончил. Надо еще одну мелодию придумать.

Вот-вот. Халтура не пройдет.

Поставив домбру на обычное место, Аджи ложится на постель и тихо смеется.

Ты стала таким музыкальным критиком, а. Доделаю, не бойся. И надо бы заняться домброй. Совсем запустил.

Зауреш обнимает его.

– И  ученики твои не заходят. Кстати, и Мырзатая не видно.

– Знаешь, он заболел.

– Что-то серьезное?

– Врачи не могут понять. Что-то странное с руками. Когда он притрагивается к струнам домбры, его будто разрядом тока бьет. На компьютере работает, машину водит, а вот играть не может.

–Да? Жаль парня…

– Жаль. Но зато деньги нормально зарабатывает.

Зауреш открывает рот, чтобы что-то сказать, но Аджигерей ласково закрывает ей рот ладонью.

– Не начинай, а?

 

***

Бижан везет Аджи в шикарной машине и показывает ему свою новенькую книгу.

Смотри, сигнальный экземпляр получил.

Поздравляю.

Аджи молчит, они едут дальше. Бижан прерывает молчание.

Ох и гордый ты. Почему о квартире не спрашиваешь, я ведь обещал.

Аджи встрепенулся.

Правда? Не шутишь?

Какие шутки?

Бижан величественно делает знак водителю остановиться. Вдвоем с Аджи они выходят из машины. Это тот самый двор и дом, неподалеку от консерватории, из которого Аджи когда-то выгнала старуха. Они входят в тот самый подъезд, из которого вышла старуха и поднимаются по лестнице на 2 этаж.

Конечно, одна комната. Но зато…

Бижан звонит в дверь. Открывает та самая старуха. Даже дома она одета со вкусом. Бижан как бы кланяется ей и прикладывает руку к груди.

Апай, мы пришли.

Она высокомерно молча снимает с крючка ключи, отдает им и закрывает дверь.

Вот характер. Царица.

Бижан полученными ключами открывает соседнюю, находящуюся посредине лестничной площадки дверь. Они, сняв обувь, проходят в комнату. Высокие потолки. Дорогая мебель 50-х годов. Все накрыто белой тканью от пыли. На столе в рамке стоит большое фото, также накрытое тканью. Люстра тоже укутана. Тяжелые шторы задернуты. Бижан раздергивает шторы. Аджи приподнимает ткань, закрывающую фото. Он вглядывается в лицо щеголеватого молодого мужчины с домброй в руках и в камзоле с позументом на фото и неверящим взглядом смотрит на Бижана. Тот смеется:

Понял, наконец. Эту квартиру ему дали под кабинет, для работы. А там, – он машет головой в сторону. – Он жил. Это же его вдова.

Аджи взволнованный опускается на накрытый тканью массивный стул. Еще раз откидывает ткань на фото и всматривается в портрет. Бижан продолжает.

Я эту квартиру присмотрел себе для работы. Опять же консерватория рядом. В перерыве можно зайти, отдохнуть. Но Даке подарил мне шикарную квартиру. А эту бери ты.

Аджи непонимающе смотрит на Бижана. Тот смеется:

Не нравится? Или привидений боишься?

Эту квартиру мне?

Ну да, я же обещал тебе. Книга выйдет – подарю. Только при Даке не проговорись, мне ее другой  почитатель дарит.

Аджи все никак не может придти в себя, сидит в прострации. Потом начинает медленно осматриваться. Бижану все это надоело.

Ладно, поехали, обмоем, расслабишься.

Аджи не слышит его. Он опять смотрит на фото. Лицо щеголеватого мужчины на фото скрывает грусть. Бижан подходит к Аджи и тянет его за плечо.

Поехали.

Аджи встает, кладет руку на плечо Бижана и смотрит ему в глаза.

Это правда мне?

Конечно, сказал же.

Аджи продолжает смотреть ему в глаза, и вдруг Бижан отводит взгляд:

Есть маленькое но. Через неделю будет презентация книги. В честь презентации конкурс домбристов. Эта квартира – гран-при.

Аджи безнадежно опускает голову и снимает руку с плеча Бижана. Тот торопливо говорит:

Перестань, я буду председательствовать в жюри. Ну надо же мне спонсору объяснить, почему я отдаю квартиру другому. Сразу после объявления результата квартиру выкупят у старухи на твое имя и все, вселяйся. Неделя всего осталась. Ты 25 лет в Алматы бездомный, потерпи еще неделю, что ты как ребенок.

Аджи отворачивается, опустив голову.

Это формальность, я тебе отдам победу. Ты что, мне не веришь?

 

***

Бижан подвозит Аджи к общежитию. Тот уже успокоился. Когда Аджи уже почти выходит из машины, Бижан говорит:

Имей в виду, второй тур – исполнение моих произведений.

Аджи непонимающе смотрит на него.

Мой поклонники спонсируют все, как им объяснишь?

Аджи непонятно кивает головой и выходит из машины.

 

***

Аджи ночью лежит без сна. Смотрит на Дану, на спящую Зауреш, осторожно берет в руку худенькое запястье жены, в лунном свете рассматривает ранние морщинки на руке, потом целует тыльную сторону ладони. И опять лежит, глядя в потолок.

В углу на столе у окна освещанная более ярким  – из-за не до конца задернутой шторы – светом стоит домбра.

 

***

Дана играет с игрушками на коврике у кровати. Аджи, сидя на кровати, играет на домбре. «Көкейкесті» звучит хорошо, но когда он начинает играть кюй Бижана, тот самый, который в начале фильма Бижан исполнял с оркестром студентов на репетиции, начинается ерунда. Звук отвратителен. Струны выскакивают из подставки. Струна спускает. Аджи нервно подкручивает колки и матерится:

Әкеңнің…

Убиравшаяся на кухонном столике в закутке Зауреш подходит к нему и недоуменно спрашивает:

Аджи, ты что, решил участвовать в этом конкурсе?

Разумеется, – сердито говорит Аджи.

Ты веришь Бижану?

А у меня есть другой вариант?

Но, мы же почти накопили на квартиру. Чуть-чуть осталось.

Цены полезли вверх. Ты что, газет не читаешь? –  кричит Аджи, –  Жизнь проходит мимо. У тебя приличной одежды нет, у дочки нашей игрушки хорошей никогда не было. Я же не о себе думаю!

Испуганная криком отца Дана начинает плакать. Зауреш берет ее на руки и начинает успокаивать.

Аджигерей разневанно выскакивает из комнаты. Из соседней двери выглядывает подросшая соседская девочка. Аджи подходит к окну в тупике коридора, жестом просит у курящего там мужчины сигарету и затягивается. Так он стоит какое-то время, докурив и сунув окурок в консервную банку на подоконнике, возвращается к Зауреш. Подавленная Зауреш уже прибралась на кухонном столе и трет плитку с опущенной головой. Аджигерей порывисто подходит к ней, обнимает:

– Прости.

Зауреш вытирает слезинку:

– Ты меня прости. Я же понимаю, ты для нас, для нее…

Аджигерей и Зауреш  смотрят, как Дана на убранной постели Дана  энтузиазмом бьет правой рукой по струнам домбры, левой рукой просто придерживая гриф. Заметив взгляды родителей, она довольно улыбается:

– Папа, какой кюй я сыграла?

– Эээ. «Телькоңыр»?

– Правильно, я сыграла тыль, тель, короче этот самый.

 

***

Аджи снится сон. Улица вроде Саина. Стоят проститутки, разговаривают, смеются. И в стороне от них подавленная  стоит девушка-домбра. Она с упреком и даже гневом смотрит на проходящего Аджи. Вдруг из шикарной машины Бижан жестом  позвал  девушку-домбру. Она делает вид, что не замечает его. Проститутки оживились, привлекая внимание выгодного клиента к себе. Но Бижан вышел из машины и схватил за руку девушку-домбру. Она вырвалась, с гневом посмотрела на безучастного Аджи, потом повернулась и ушла. Аджи растерянно смотрит ей вслед

 

***

Сумерки. Зауреш одна возится на кухне. Звонок в дверь, она открывает припозднившемуся Аджигерею и делает знак, прикладывая палец ко рту. Аджигерей кивает, с порога протягивает ей  шикарный футляр с домброй и тихо говорит:

Возьми.

Зауреш поустойчивее поставила в дальний угол домбру.

– Чай пить будешь?

– Нет, если только ты не хочешь. Я поужинал у Бижана.

– Это его домбра?

– Аха. Завтра на конкурс придется на  сцену выйти с ней.

Зауреш молча убирает со стола на ночь. Постояв около нее, Аджигерей начинает убежденно говорить:

– Мне надоели ее вечные капризы. Хватит. То она поет, то начинает мычать.

– Не знаю,  ты же сам говорил: домбры у Бижана средненькие.

– Эта домбра ровная, надежная. И тембр приятный.

– Твоей домбре не хватает внимания, ну и исполнять то, что ей не по нраву…

– Она не хочет, – он начал раздражаться. – Как будто я хочу.

– Ладно, ладно. Концертный костюм приготовить?

– Не надо, под пиджак светлую рубашку надену и сойдет. Пойдем спать, а?

В дверь постучали.

Аджигерей, к телефону.

Аджигерей, чертыхнувшись, вышел в коридор.

Аджигерей вернулся к Зауреш.

–Значит так. Помнишь, я рассказывал про моего одноклассника Айткали. Он приехал из аула, готовится к свадьбе младшего сына. Едет сейчас к нам со своими, хочет меня повидать.  У нас что-нибудь есть?

– Бутылка непочатая в холодильнике есть. А вот мясо не успею…

– Конечно.  Яичницу пожарь, что ли. Он уже изрядно пьян.

Зауреш начала готовиться к визиту полуночных гостей. Поставила на огонь чайник. Расстелила на ковре дастархан и кинула пару корпешек, поствила рюмки и чашки, кое-что к чаю.

В коридоре раздались тяжелые шаги и громкие голоса. Зауреш зажгла огонь под сковородой. Аджигерей открыл дверь, не дожидаясь стука.

– Ажкен, ты!

Ввалившийся в комнату коротко стриженный, большеголовый, коренастый и рукастый человек в кожанке, против ожидания, не упал. Более того, обхватив Аджигерея, который был чуть не на голову выше и килограммов на двадцать тяжелее, он стал раз за разом поднимать его вверх. Зауреш с удивлением смотрела, как болтаются в воздухе ноги ее не самого легковесного мужа. В дверях замерли с круглыми глазами два джигита и девушка. Проснулась и приподнялась на постели Дана.

– Это твоя старшая? Единственная? – гость фыркнул. – Моим старшим внукам больше, чем ей.

Он еще раз фыркнул и повернулся уже к ней.

– Это твоя жена? Городская?

Он опять фыркнул и повернулся к стоявшим в дверях.

– Заходите, заходите. Это Ажкен, я вам рассказывал.

Гости рассаживались вокруг дастархана. Зауреш начала заваривать чай и жарить яишницу. Вскоре к ней  в кухонный уголок зашла дочь гостя.

– Извините, мы ненадолго. Мы постараемся поскорее увести отца. Он так хотел повидаться. Он ведь в Алматы очень редко бывает. Вам помочь?

– Да нет, здесь делать особо нечего. Берите чайник и пойдем.

Мужчины, оказывается, уже «свернули голову» бутылке и разливали «лекарство для смеха» по рюмкам.

– Слушай, твоя жена из наших краев? Из Младшего жуза? Где ты ее нашел?

Гость в который раз фыркнул. Но в этом фырчании и насмешках ничего обидного не было. Фырчание его было какое-то лошадиное – выдох и протяжное «Пр-р-р».

Яичница была встречена новым фырчанием и новым вопросом.

– Слушай, а ведь она тебя моложе? Ну, ты даешь. А мы-то как в семнадцать лет поженились, так и живем со своей старухой.

Гость вдруг отвернул ковер и харкнул на пол. Он сделал это так естественно, Зауреш только рот раскрыла…

Посиделки продолжались. Старший гость то и дело поднимал рюмку, с удовольствием наворачивал яичницу, его дети делали вид, что пьют чай. Аджигерей подливал гостю водку. Воспоминаниям, казалось, не будет конца. Аджи растроганно сказал:

Когда мы с тобой последний раз виделись?

Да уж 30 лет прошло. Помнишь, ты приехал на каникулы из Алматы. А я был на дальнем отгоне. Ты ко мне за все лето так и не приехал.

Я тоже все лето на стройке пахал.

Ну вот, я с отгона за припасами приехал, а мне говорят, Аджи тебя искал, а теперь уже обратно в город поехал. Я  в седло и с помощником за автобусом. Еле нагнал.

А я слышу, шофер заматерился. Автобус по колдобинам нашим еле ползет. Два каких-то всадника вокруг автобуса скачут и камчами по ветровому стеклу бьют. Вестерн.

Не хотел он останавливаться, но пришлось, – Айтқали довольно рассмеялся. – А помнишь, старуха Мугульсум побила и отругала тебя?

– Да, – Аджи поворачивается к Зауреш, – помнишь,  за «Зар Косбасар»…

– Знаешь, когда Мугульсум умирала, она все просила, чтобы сыграли ей этот кюй.  А никто не умеет…

Аджи вздохнул и стал наливать гостю водки. Айтқали прикрыл рюмку ладонью

– Я не за этим приехал. Где твоя домбра?

Аджи потянулся и подал гостю свою домбру.  Тот зачем-то погладил домбру и протянул ее обратно.

– Сыграй «Зар Косбасар». Пусть душа Мугульсум на том свете порадуется.

Зауреш было так странно смотреть, как этот грубый табунщик сначала напряженно, затем все более расслабляясь, с затуманившимся взглядом, слушает кюй «Зар Косбасар», кивает, будто открывая что-то в себе или сам с собой соглашаясь. Она украдкой глянула на других гостей. Было видно, что происходящее далеко от них. Дочка, слушая домбру, заснула, свернувшись на подушке, как котенок. Домбра звучала как никогда. Закончив кюй, Аджигерей удивленно посмотрел на инструмент в своих руках.

– Сыграй «Дикого гуся».

Аджигерей играет кюй своего деда, попутно поясняя:

– Так гуси кричать, так они взлетают.

Домбра пела как никогда. Кюй закончился, а гость все еще сидел, опустив голову. Наконец Айтқали повернулся к своим детям:

– Это дед Ажкена сочинил, прямо у нас на глазах.

– Отец, нам пора на вокзал…

– Теперь… – будто не слыша дочери, сказал Айткали, – Спой.

– Надеюсь, ты меня танцевать не заставишь? – рассмеялся Ажкен, настраивая домбру для аккомпанемента. Будто нарочно сдавливая голос, не давая ему вырваться на волю, едва слышно, он запел старинную песню «Алқоңыр».

Айтқали вытер слезу и посмотрел на своих скучающих детей.

–  Они едут на войну, думают об оставшихся дома невестах. Поняли?

– Отец, нам пора.

Айтқали досадливо махнул рукой.

– Ничего вы не поняли. Никто сейчас эту песню не поет, боятся ее.

Айткали взял домбру из рук Аджигерея и заскорузлым пальцем коснулся струны.

– Эту домбру ты сам вырезал?

– Да.

– А дома еще есть домбры твоей работы?

– Нет.

– Тогда так. Моя младшая дочь-восьмиклассница учится в музыкальной школе. Я обещал ей привезти сделанную тобой домбру… Отдашь?

Зауреш,  наконец собравшаяся глотнуть уже остывшего чаю, чуть не выронила чашку из рук. Перед глазами Аджи мелькнул фрагмент ночного сона. Девушка-домбра с гневом смотрит на него и поворачивается, уходит.

– Отдал, – решительно сказал Аджи.

– Жалеть не будешь?

– Нет.

Гость рывком притянул к себе хозяина, обнял, также рывком встал с места.

– Все, нам пора ехать.

Хозяева, отвыкшие сидеть по-турецки, встали гораздо медленнее, разминая затекшие ноги.  Мужчины потянулись к выходу.

Еще раз на прощанье обняв и оторвав от земли друга, Айткали сказал, показывая указательный палец:

– Жду на свадьбу. Без шуток.

В сопровождении своих детей он наконец вывалился в коридор. Закрывая дверь,  Аджигерей улыбнулся, слушая его грохочущие шаги:

– Как будто в коридор косяк лошадей запустили. Поставь чайник, посидим сами.

Когда Зауреш принесла на дастархан чайник, Дана лежала поудобнее, накрытая одеяльцем. Аджигерей, закончив газетой протирать харчок Айткали под ковром,  развернул ковер и выкинул газету в ведро со словами:

– С пьяных глаз забыл, что сидит в доме, а не на джайляу, вот и расплевался.

– Не обижайся на Айткали, – сказал Аджигерей, отпив свежезаваренного чаю, – ты ему понравилась, просто у него такая манера

– Ладно, ерунда это. Но как он мог твою домбру попросить? Ведь это все равно, что единственного коня у человека выпросить.

– Знаешь,  тогда, 30 лет назад, когда Айткали остановил автобус,  он обнял меня и сунул мне за пазуху какой-то сверток, сказал: «Откроешь в Алматы» и вышел. В свертке этом было триста рублей. Сама знаешь, в конце семидесятых это были огромные деньги, особенно для меня, студента. Я отбил маме телеграмму в аул. Она из отложенных денег взяла триста рублей и пошла домой к Айткали. Он чуть ли не в десятом классе женился и тогда уже имел четверых детей. Мама сказала ему: «Айналайын Айткали, ты, наверное, спьяну ошибся и отдал Ажкену всю свою зарплату. У тебя ведь дети, я пришла вернуть деньги». Айткали обиделся: «Что вы такое говорите, апа? Я знаю, что делаю: я ведь здесь, среди своих, а Ажкен – студент, один в городе». Потом мамы не стало, сестра продала дом в ауле, да и ездить уже не к кому было.

– Ты на свадьбу поедешь?

– Нет.

– Он обидится.

– Ну что я могу сделать? От поездной тряски печень опять опухнет. Поздравлю телеграммой.

–  Да… Господи, столько  музыкантов хотели купить твою домбру, а я все сопротивлялась.  Что эта девочка будет с ней делать, зачем ей такая домбра? Она же с ней не справится!

Перестань. Ты не понимаешь? Она так решила!

Кто?

Домбра!

Зауреш молчит, переваривая сказанное. Вспоминает, как домбра пела этим вечером, потом растерянно шутит:

Так значит моя соперница тебя бросила? Нас бросила?

Аджи подавленно молчит, Зауреш гладит его по плечу.

 

***

Аджи видит сон. Во сне дед рассказывает ему.

Это было во времена Чингис-хана. Все окрестные народы уже давно подчинились ему, а Найманское ханство больше 20 лет воевало с будущим великим каганом. И найманский  народ оказался на грани гибели. Тогда хан Кушлик сказал бекам и батырам: я не склоню головы перед Чингисом, уеду с близкими куда глаза глядят, а народ наш пусть сам решит свою судьбу. Когда хан уехал, лучшие люди Найманского ханства, в знак покорности сняв и накинув на шею боевые пояса, пришли к трону Чингис-хана. Разгневанный долгим сопротивлением непокорного племени Чингис-хан уже поднял руку, чтобы дать приказ своим войскам порубать безоружных найманских беков и батыров, но тут вперед вышел Кет-Буга и сыграл кюй, который называется: «Траурный  пояс у меня на шее,  пощады, Чингис, пощады». И тогда Чингис пришел в себя и принял найманов под свою руку. Правда, боялся он их, разделил между разными народами и как пушечное мясо посылал в самые опасные сражения. Но все-таки пощадил.

Дед играет кюй Кет-Буги «Сауга»

 

***

Концертная сцена. Полукругом сидят музыканты, участвующие в концерте. В углу столик, за ним сидят Бижан, ректор, еще пара человек ученого вида в европейских костюмах, на столике несколько экзепляров книги Бижана, на заднике билборд с обложкой книги. ТВ, фотовспышки. Полукругом в центре сцены сидят домбристы. Все музыканты в пышных национальных костюмах, лишь Аджигерей в обычном костюме. Видно, что очень устал, не выспался. Его клонит ко сну, временами он растирает печень. Бижан экспрессивно  играет, зал бурно аплодирует, ему несут цветы. Выступает с речью какой-то старик:

– Наш Бижан – не только выдающийся музыкант нашего времени. Он настоящий мыслитель…

Ведущий вечера обращается в зал к зрителям:

Просим не расходиться. После перерыва начнется второй, главный тур конкурса.

Первый тур конкурса завершается, Аджигерей и остальные музыканты выходят со сцены. Бижан все еще принимает цветы и поздравления, раздает автографы.

 

***

В холле к Аджигерею подходит Арыстан:

– Аға, сәлеметсіз бе. Я… Вы меня помните?

– Нет, извини.

– Аға, возьмите меня в ученики.

Аджигерей удивленно смотрит на Арыстана.

– Зачем тебе это, братишка? Наше время прошло. Динозавры вымерли.

Аға…

Аджигерей отрицательно качает головой. В этот момент появляется Бижан с охапкой цветов, в сопровождении целой свиты. Он видит Аджи и Арыстана, лицо его суровеет.

– Ажкен, далеко не уходи, пообедаем и начнем второй тур.

Аджи неохотно кивает головой.

Сейчас вернусь.

Посмотрев вслед вышедшему Аджи, Бижан обращается к Арыстану, тоже было собравшемуся уйти:

Братишка, подойди сюда.

Арыстан подходит поближе. Бижан вальяжно говорит:

Я к тебе сегодня присматривался. У тебя есть потенциал.

Рахмет, аға, – неловко отвечает Арыстан.

Правильно будешь вести себя и у тебя будет все.

Арыстан непонимающе смотрит на него.

Будешь солистом: слава, гастроли, диски, деньги. И квартира.

К Бижану подходят, под локоток приглашают за стол. Поворачиваясь, он бросает небрежно Арыстану:

Пошли, поешь.

Появляется Аджи с Зауреш. Бижан зовет их.

 

***

Богатый дастархан. Спонсоры, избранные музыканты. Рядом с Бижаном Аджи и Зауреш. С другой стороны Бижана Даке. Чувствуется какая-то неловкость. Бижан достает из портфеля книгу и начинает надписывать:

– Женгей, давайте  Вам подпишу.

– Рахмет. Как это прекрасно – книга. Какой Вы молодец. Моя мечта, чтобы Ажкен писал свое, ведь он так много знает.

– Да, Ажкен должен писать.

Бижан протягивает Зауреш свою книгу.

– Рахмет, обязательно почитаю.

Зауреш легонько прикасается к обложке и открывает книгу, начинает листать. Аджи говорит:

Зауреш, дома почитаешь.

Но Зауреш уже читает вслух, по мере чтения голос становится растерянным:

– «Название местности Катон-Карагай в Восточном Казахстане по-казахски звучит как «Қатын Қарағай» – «Женщина-Сосна». Казахи называли  мужскими – деревья богатые древесной смолой, с широкими годовыми кольцами, а женскими – деревья почти без смолы, с очень узкими годовыми кольцами,. Такие «женские» деревья являются лучшими для музыкальных инструментов».

Зауреш встряхивает головой, перелистывает и читает в другом месте. Бижан и Аджигерей напряженно смотрят на нее, потом переглядываются.

– «Казахи называли юкй «Тәңірдің күбірі» – «Шепот Тенгри» и почитали кюйши, которым дано слышать этот шепот».

Зауреш растерянно взглянула на мужчин, потом опять обратилась к книге, листает, читает уже про себя. Аджигерей говорит:

– Зауреш,  нам пора идти на сцену, потом почитаешь.

– Я, я не понимаю… – говорит Зауреш.

– Зауреш, мы пошли, – предостерегающе говорит Аджи.

– Но ведь… Это же все твое, Аджи, – шепотом говорит Зауреш.

– Ерунда.

– Это все твое – твои мысли, твои знания. Как же так?

Зауреш растерянно смотрит то на Аджигерея, то на Бижана. Присутствующие  делают вид, что не замечают начинающегося скандала. Похоже, никто из них не удивлен. Зауреш обращается к Аджигерею.

– Это – твоя книга? Ты написал?

– Да ну, брось. Общие сведенья, вот и совпало. Ты же знаешь, ментальное поле…

Зауреш перебивает:

– Слово в слово…

Бижан говорит:

– Ладно, Ажкен, пошли. Зауреш, Вы в зал?

Музыканты потянулись на выход. Вслед за ними уходит и Арыстан, до того учивший в уголке Дану играть на домбре. Зауреш растерянно смотрим вслед им и поворачивается к Аджи. Она как бы видит его другими глазами, видит, как он постарел и осунулся за эти годы, видит его поседевшие волосы. Полувопросительно говорит:

Значит, это все для нас. Ты был таким гордым…, а теперь отрекся…

Аджи молча опускает голову.  Зауреш гладит его висок:

Прости меня. Я… я хотела быть рядом с тобой, хотела помочь тебе. А получилось…

Дана подбегает к родителям. Аджи похватывает ее и передает Зауреш:

Разве у нас плохо получилось?

Он берет домбру Бижана и уходит.

 

***

Музыканты на сцене. Один из них только что закончил исполнять слащавый кюй Бижана. Настала очередь Аджи. Он посмотрел в зал. Там в одном из первых рядов ближе к краю сидит Зауреш с Даной. Дана довольна, что папа на сцене. У Зауреш растерянный вид. Она ожидающе смотрит на Аджи. Подальше в зале сидит Мырзатай. Он прекрасно одет, но чувствуется внутренний надлом. В первом ряду самодовольный Даке и др. спонсоры. Аджи смотрит на Бижана, вместе с ректором и другими членами жюри сидящего на сцене чуть сбоку. Тот ободряюще подмигивает Аджи.

Аджи как будто решившись заносит руку над домброй.  Рядом с напряженным видом на Аджи смотрит Арыстан. Для него это решающий момент. Аджи готов заиграть, но тут дверь зала со скрипом открывается и в зал входит элегантно, но старомодно, в духе 60-х одетая старуха – хозяйка квартиры. Она величественно идет по проходу и садится неподалеку от Зауреш.

Старуха чем-то приковала взгляды всего зала, Аджи особенно пристально всматривается в нее. И он вдруг видит, что эта старуха – юная девушка-домбра, смотрит еще, а это Койбас-ана. Он встряхивает головой и теперь уже становится понятно, что старуха действительно очень напоминает и девушку, и средних лет Койбас-ана.  Аджи растерян. Вдруг взгляд его падает на Дану. Она сидит на коленях у деда Аджи. Старик  спокойно, отстраненно и вместе с тем благожелательно смотрит на внука. Случайно Аджи смотрит на сидящего сбоку Арыстана и понимает: тот видит тоже, что и Аджи. И он тоже поражен. Арыстан переводит напряженный взгляд на Аджи. Тот еще раз бросает взгляд в зал: Зауреш,  Дана и дед, старуха, она же Койбас-ана и девушка-домбра.

 

Аджи решился, он играет «Жансауга» Кет-Буги. Лица слушателей: кто-то недоумевает, кто-то ухмыляется, но на некоторых лицах появляется понимание, на глазах – слезы. Бижан от недоумения через гнев приходит к растерянности и закрывает лицо руками.

 

Закончив кюй, Аджи встает, прислоняет домбру к стулу, неловко кланяется публике и уходит из зала. Вскочив, за ним бежит Арыстан со своей домброй.

 

***

Аджи и Арыстан, все еще в концертном  камзоле и с домброй в руке,  идут к общежитию.  Рядом с подъездом соседнего дома навалена куча строительного мусора, в кучу сложены доски полового настила. Аджигерей присаживается рядом с ними и заинтересованно начинает их рассматривать и переворачивать.  Потом Аджи со вздохом встает, отряхивается и идет дальше.  Он почти сталкивается со строителем, который тащит очередную четырехметровую доску с пылью и паутиной, чтобы выбросить. Аджигерей не выдерживает. Останавливает жестом строителя, начинает ощупывать и рассматривать доску вблизи.

– Брат, отдай мне, а.

Строитель пожимает плечами, сует доску Аджигерею и возвращается в подъезд. Аджигерей, счастливый, обхватив доску двумя руками, идет к общежитию. Арыстан недоумевает, но тем не менее свободной рукой старается помочь Аджи. Сцена довольно нелепа, но они не обращают внимания на удивленные взгляды прохожих. Арыстан забегает вперед и открывает дверь общежития. Аджи вносит доску. Возмущенная вахтерша вскакивает и кричит:

Ты что?!

Мать, успокойся.

Аджи говорит так решительно, что вахтерша замолкает. Аджи и Арыстан несут доску по коридору, потом опускают на пол. Аджи открывает дверь, они втаскивают доску, пытаются по всякому пристроить, она не влезает, вещи мешают. Аджи опускает доску, торчащую из дверей, и говорит:

Ничего, пусть лежит.

Он сбрасывает испачканный пиджак, достает ножовку, отмеряет от края доски два раза расстояние от мизинца до кончика большого пальца и начинает споро пилить. Арыстан, поставив свою  домбру в угол рядом с дверью, тоже скидывает концертный камзол, кладет на стул и опускается на одно колено.

Аджи взволнованно говорит:

Смотри, ни гнили, ни плесени.

Аға, а зачем Вам эта старая доска?

Это же ель сорокалетней выстойки. Такую не найдешь! Звенит, послушай.

Аджигерей щелкает ногтем. Никакого особого звука не слышно.  Арыстан спрашивает:

– Так  Вы домбру из нее хотите сделать?

Аджи увлеченно работает, и только лишь кивает в ответ.

Вдруг раздается голос Зауреш:

– Значит, у меня опять будет соперница?

Аджи поворачивается на голос.  Зауреш зашла в комнату. Не обращая внимания на учиненный разгром, она смотрит на Аджи.  Вслед за ней, держа за руку Дану, входит старуха. В ее глазах мудрая печаль Койбас-ана.

Конец фильма


Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*